«.. Я УТРИРУЮ светлый цвет волос, доведя его до оранжевого, хромового, светло-лимонного. А на заднем плане вместо банальной стены жалкой каморки пишу БЕСКОНЕЧНОСТЬ, пишу простой фон самого богатого, самого интенсивного синего цвета. Какой мне удаётся составить, и это простое сочетание — освещённая светловолосая голова на этом богатом синем фоне создаёт то же ТАИНСТВЕННОЕ ВПЕЧАТЛЕНИЕ, что звёзды на глубокой небесной лазури» (Винсент Ван Гог, выделено мною)

Десять «заповедей» поэзии. Эссе

1. Цельность и целостность повествования. Доминанта содержания  перед формой. «Для поэта всё дело в что, диктующем как» (Марина Цветаева). Все строки и строфы, все смысловые отрезки —  должны быть взаимоувязаны, все части произведения должны принадлежать целому, сообща работать на исполнение замысла.  Часто, «в погоне за стилем упускаются из виду требования ритмики и композиции...произведения не имеют той цельности, которая сделала бы их значительными» (Николай Гумилёв). Наивысшая поэзия — та, в которой ...размер не выпирает, а «форма не заслоняет своим самолюбованием бездонно-скромного содержания»»(Борис Пастернак). «Мне искусство никогда не казалось предметом или стороною формы, но скорей таинственной и скрытой частью содержания... той его частью, которая не сводится к темам, положениям, сюжетам..в художественном произведении всего важней не слова, не формы, но и не изображённое им, а то, что всем этим сказано и не могло бы быть сказано иначе, какое-то утверждение о жизни, какая-то мысль, которая перевешивает значение всего остального и оказывается сутью, душой и основой изображённого» (Борис Пастернак)

2. Непереводимость на язык прозы.  «..поддаётся пересказу, что на мой взгляд, вернейший признак отсутствия поэзии: ибо там, где обнаружена соизмеримость вещи с пересказом, там простыни не смяты, там поэзия, так сказать, не ночевала». (Осип Мандельштам) 

3. Необыкновенная музыка стиха — слияния ритма и звука со смыслом. Есть среди нас люди музыку стиха чувствующие, а инструментальную или даже вокальную не чувствующие, как и наоборот, люди музыкальные, но глухие к музыке стиха. Слова, несомые ритмом, звучат по-новому и не совсем то значат, что они значили раньше. «В ритме есть что-то колдовское; он даже вселяет в нас веру, что возвышенное принадлежит нам» (Гёте, за восемь лет до смерти). «Всё моё писанье — вслушиванье... слуховая дорога к стиху: слышу напев, слов не слышу. Слов ищу» (Марина Цветаева)

4. Чудотворная образность в противовес распространённым: краснобайству и фигуральности речи, — вот ценность и гордость поэзии! Когда образы гармоничны, то сравнение и сравниваемое в них – не слишком близкие родственники и не чересчур далеко разъехавшиеся друзья! «Поэт с горячим сердцем и деятельной любовью не захочет образов, на которые нельзя посмотреть и к которым нельзя прикоснуться ласкающей рукой» (Николай Гумилёв). Хорошие стихи анализировать неизмеримо труднее, чем плохие, никогда не исчерпать всех достоинств, заключённых хотя бы в одной, подлинно талантливой строке. Талантливый поэтический образ имеет эхо, отзвук, своеобразное послевкусие, отражаемую от сводов стиха, звуковую, зрительную и смысловую эмоциональную волну, обладающую прямо-таки волшебными свойствами. Вообще говоря, сравнить можно всё со всем. Но если воображение получает сравнение неудачное, тривиальное, угловатое, глуповатое, близкое к расхожему, к штампу, то, воображение (восприятие), начиная попытки воспроизвести образ, провести его по ассоциативным путям, признаёт, что путей нет или что они чересчур длинны. В результате, вместо наполненности – пустота, вместо сияния – зияния. Метафоры в современной поэзии очень часто применяются без веры в знаменуемое ими бытие. При таком употреблении они и превращаются лишь в средства и приёмы, то есть сами подвергаются тому рассудочному перерождению, в борьбе с которым полагался их главный смысл. Многие произведения многих поэтов средней руки — уже давно представляют собой не творчество — а лишь упражнения в творчестве, не искусство, а показывание искусства. «Язык таких —  {«затихающих в творческом смысле поэтов»} —  от первого до последнего слова переломан, вывернут наизнанку, вывихнут, где каждая фраза — ребус и каждое слово — каламбур, где двусмысленно всё вплоть до правописания и где тем не менее до смысла можно докопаться при помощи справочных изданий и словарей десяти европейских языков — хотя дело не в нём, а как раз в предполагаемом удовольствии до него докапываться» (Владимир Вейдле). 

5. Поэзия — «кровью» пишется, и в том числе, если нет «чернил»! Поэзия — нравственно присутствует в мире и художественно подтверждает достоверность этого присутствия! «Нравственная лирика» — единственная «лирика» поэтов от Бога . «Совесть говорит стихами и совестью живут стихи, если хоть в малой доле причастны они к поэзии» (Владимир Вейдле).  «Рассказчики только своей души не могут быть сколько-нибудь стоящими поэтами» (Николай Гумилёв). «Ваши стихи – ваше частное дело, – вот в чём беда.. Писание стихов доставляет Вам радость, освобождает Вас от груза невысказанных переживаний, облагораживает Ваши помыслы и желания в Ваших собственных глазах, не более того».(Александр Твардовский). «..то упражнения на исторические и мифологические темы, то неловкое наивничанье «под» старых поэтов» (Николай Гумилёв)

6. «Отрицательная способность» : способность  повествования произведения пребывать в неопределённости, тайне, сомнении, без суетного и нетерпеливого преподнесения фактов, без выкладки на головы читателей - «мораль той басни такова..». Одна из глубочайших тайн искусства поэзии, верный признак её полноценного присутствия в произведении — умение пребывать в том, что здравому смыслу кажется неясностью, что «просвещение» объявляет темнотой. На самом деле Отрицательная способность — вполне положительна, и пользоваться её не означает «удовлетворяться полуправдой»; это значит познать правду, не познаваемую без её помощи. Способность к «пребыванию в неопределённости и созерцанию первозданной цельности бытия»  отрицательна лишь в отношении отказа от другой, расчленяющей, научно-технической способности, умерщвляющей искусство и искусство поэзии. Разрушительной силе «трезвого рассудка» поэзия поэтов от Бога противопоставляет свой величайший дар — умение от чего-то отвернуться, чего-то избежать. Без этого дара просто не может быть поэта! Много пишется прозаичных стихотворений, «в которых больше интеллекта, чем веры, больше слов, чем голоса. Которые больше — выход, чем выдох» (Иосиф Бродский). «Отрицательная способность», отрицая дискурсивное, логическое, всё расчленяющее, всё раскладывающее по полочкам мышление —  позволяет поэту оставаться поэтом, а не рифмующим зигзаги мысли философом, психотерапевтом, историком, литературоведом, лингвистом, аналитиком — то есть, позволяет видеть мир чудесным, сохранять умение различать чудесное! 

7. Умение передавать в произведении не «голую правду-матку», но ту высшую правду, которая называется вымыслом — сопутствует поэзии. Правдиво рассказать можно лишь о том, что не просто «было». Вымысел совсем не есть выдумка, басня, произвольное измышление. Его нельзя назвать ни былью, ни небылицей, ибо в нём таинственно познаётся не преходящее «бывание», а образ подлинного бытия. Поэтический вымысел есть мифотворение, без которого не может обойтись искусство и которое нельзя заменить дискурсивнологическим познанием.

8. Есть стихи «сочинённые»  и стихи «данные свыше». Поэзия присутствует в «данных» и напрочь отсутствует в «сочинённых» стихах: «Сочинённые» стихи — искусственны в исходном посыле, в самой причине, в самом смысле и просьбе своего появления на свет — они, как правило, нафаршированы фигуристыми витиеватыми словами и фразами. «Никакой внутренней связи между словами нет, они держатся только потому, что напечатаны одно за другим» (Николай Гумилёв). «Сочинённые» стихи — это мысли, в которых чувства не созрели для своего воплощения. Это стихи людей, изощрённых в культуре стиха, людей, углублённых в самих себя, думающих, грустящих, мечтающих, но едва ли поэтов. «Одним из основных принципов искусства является рассмотрение явления невооружённым глазом, вне контекста и без посредников...тет-а-тет человека с вечностью» (Иосиф Бродский). «Данные» стихи — даны поэту свыше в неразрывной цельности. Они обладают лаконичной ёмкостью, весомостью слова, тайной сжатости, способностью в минутном дать почувствовать вечное! В них поэт «смотрит на вещи по-орлиному зорко и объясняется мгновенными и сразу понятными озарениями. Это и есть поэзия...скоропись духа» (Борис Пастернак). При этом, «сразу понятность» в «данных свыше» стихах не означает — «трёхкопеечную простоту», всем понятную банальность или речевую простоватость, или очередное словесное озвучивание какой-либо незыблемой общеизвестной истины — но глубоко выстраданную простоту, выраженную сложными, необычными, оригинальными, меткими метафорами, эпитетами, иносказаниями.

9. Только оригинальность делает произведение произведением настоящего искусства. Оригинальность, как способность всю жизнь, во всякое время «видеть явления в оторванной окончательности отдельного мгновения, в исчерпывающем выпуклом очерке, как глядим мы только в редких случаях, в детстве или на гребне всеобновляющего счастья, или в торжестве большой душевной победы. Для того, чтобы так видеть, глаз наш должна наполнять страсть. Она-то именно и озаряет своей вспышкой предмет, усиливая его видимость» (Борис Пастернак). 

10. Поэзия — выражает! — чувства, предметы, вещи и явления — а не обозначает их, а не присваивает всем им «слова-названия». «Обольщусь сутью, потом воплощу. Вот поэт» (Марина Цветаева). Поэзия создаёт художественные произведения, наполненные в ы р а ж е н н ы м смыслом, а не «эстетические объекты» лишь обозначающие (как лозунги и призывы с трибун на митингах, как надписи на штемпелях) предметы, чувства, вещи, явления и эмоции. «..не объяснять, а показывать.. Во многих стихотворениях чувствуется подлинно поэтическое переживание, только не нашедее своего настоящего выражения» (Николай Гумилёв)

Подводя черту под всеми названными выше ценностями (признаками) поэзии :
«Есть в стихах, кроме всего (а его много!), что можно учесть — неучтимое. Оно-то и есть стихи»
(Марина Цветаева)

Путь в поэзию 3

Людей уже давным-давно нет. А дома остались. Немногие. Уцелели. Стоят — ни живые, ни мёртвые — держатся, друг за друга, друг подле друга, друг без друга, друг для друга...

Под ногами московское воскресенье, над головой утренняя весна. Мы идём весенними переулками в осеннюю старость наших жизней. Вдыхаем, по инерции полной грудью,  чужой и чуждый, совсем ненадобный, по инерции времени, а не по велению вечности наставший, Двадцать первый век. Ветреная тишина царит в стране, названной Россией, в честь и в память о России, оставшейся в кадрах кинохроники, на страницах писем и книг, высеченной на обелисках, надгробных и нагрудных крестах.  Ветряные мельницы перемололи мечты и надежды на лучшее. Наступило солнечное равнодушие — равноденствие желаемого и действительного. Жить поэзию жизни и умереть на пути в поэзию слов, — это всё, что нужно, всё, что возможно. Это — всё! 

Искусство величания самых сокровенных — сокрушительных и воскрешающих моментов жизни — искусство поэзии : кто-то несёт на руках, кого-то несут на руках, несносное, изношенное вдрызг, наносное, унесённое ветром...

Настигнутый нескончаемым : вереницею бумажных журавликов, взлетевших в ближайшее небо с детских ладоней, ворохом ни для чего не предназначенных созерцаний, этюдами чёрно-белых клавиш, красок. Краток оказался век кротких чувствований. Счёт пошёл не на эпохи — на годы, месяцы, на дни. Дорог каждый божий день. Путь в поэзию — успей сегодня, завтра уже будет поздно — вот такие расстояния. Расстояния расставания : с последними, кто знает о существовании поэзии — о том, что поэзия — существует, сигнал бедствия звучит над океанского размера лужами будней, в затерянном море обескровленных чувств. 

                                    ***

Зашоренных глаз зырк из зашторенных окон
И луна бельмом на холсте больном бальными платьями устланной эры.
Я не проживаю в городе одиноком — 
Провожаю, волком вою, выю — под петлю, Бога принявший на веру!

Довольно печально это, аляповато — 
Когда кубарем, в тартарары чёртова действительность, когда всяк страшен.
Я свою бездомную страну прятал, сватал
За душевно помешанного привратника Вечности, выстоял стражем — 

У сакраментального  пролома в былое :
Распростёртым полотнищем вымысла ослеплял пути грянувшим толпам...
Я не хочу знать грядущее — любое!
Пусть стихает небо звёздами, восходит рассвет, не распознанный толком.


Восприимчивость. До слёз, до истомы, до исступления! До конца звучания шума, воздвигающего утро времени! До начала вздрагивания листика вечереющего дерева, в миг, когда взгляд преображается из созерцателя в создателя «этой» минуты, «тех» сумерек, «этаких» отношений, «тех самых» воспоминаний о настоящем и будущем. Без восприимчивости в поэзию не дойти, не взойти, поэзию не пройти — ни вспять, ни вослед. Затаив дыхание, обомлев от предчувствия; обмер сердцем, задохнулся от восторга, ошалела от цветущего, осиротела, глядючи, окаменела, ожила...


                        ***

Смолкают весенних хмельные шёпоты — 
Шершавые шторы, шинели, идущих на смерть юнкеров.
Немой от восторга, по грязи, шёл бы ты?
И плакал под небом над мачтами, будучи сердцем здоров?

Сомкнули со звоном хрусталь Богемии — 
По ком прозвонили бокалы застольные особняков?
И вновь опоздаете — ибо гении
Чураются времени встречного, держатся особняком!

Обжёг раскалённой кровью — смягчённые
Периной тумана страницы прочитанных заживо книг.
Ночь жгут звездочёты, ночь ждут учёные — 
Трамвая, который вот-вот уже, в талое утро проник...


Всю жизнь читать и перечитывать, передумывать и переводить бессмертные произведения гениальных писателей и поэтов. Любить и любоваться красотами Слова и стиля, упражняться в стихосложении слов и звуков, смаковать удачные словесные находки и обороты речи, и всё-таки, остаться, в разгаре или под занавес жизни, не более, чем искушённым литературоведом, знатным эстетом словесных фасадов, знатоком «штукатурки» или собирателем эффектов, ценителем хорошо звучащих стихотворений, но никак  не больше, не путником, не альпинистом, обрезающим страховочный трос, ради спасения товарища по связке на пути к вершине поэзии. Очень распространённый типаж. 

Всё отринуть, всему предпочесть поэзию, оставить в стороне всё : «культурный досуг», «литературность», довольствование «хорошим» или «средним», откинуть в сторону параллельное прекрасно-чувствование себя в других областях или благополучное со-существование с миром других искусств, помимо искусства поэзии,  — таково условие пути в поэзию, в Поэзию, а не вокруг да около. Не «одна из много хорошего», а «единственная», вот кредо идущего!  У кого столь категоричный выбор свершается в душе естественно, без насилия над собой, тот и становится избранником — путником поэзии,  стяжателем «жизни на смерть» или обладателем права на смерть ради продления в мире обыкновенно-плохих и обыкновенно-хороших людей —  высшего порядка вещей, высшего состояния сознания —  поэзии!

Сколько времени нам всем осталось, сколько нам отмерено времени до начала конца известного мира? Считанные годы? Возможно. Вероятно. Умереть, если не поэтом слова, то хотя бы поэтом жизни. Погибнуть, а не умереть! Погибнуть в мире людей и воскреснуть в мире поэзии — вот задача, достойная интеллигентного человека современности.  Погибать, то есть, исчезать из обихода, из облика, из интересов и потребностей адекватного населения, из заколдованного круга добра и зла — непременное условие нахождения на пути в поэзию.

Путь в поэзию — это подвиг гибели посреди и при посредстве, в гуще, в том числе в эпицентре самых хороших, вполне себе образованных и воспитанных, культурных или «литературных» людей! 
Состояния «путника поэзии» — это вызывающая непричастность ко всем этим «внимательным наблюдателям и аккуратным пешеходам по тротуарам прекрасного». 

Восприимчивость, да, но такая, чтобы на острие лезвия для вен, на краю сердца, на грани нервного срыва, выброшенным океанским штормом чувств и переживаний на безлюдную, скалистую отмель чуждого времени. Неприкаянность в мире обустроенных людей, улиц, помыслов, раздаривая, увы, понапрасну, своим чужим железобетонным современникам — «инаковость взгляда» или героическое предстояние/представление о жизни, восходящей к смерти. 

                  ***

Чертоги снежной круговерти,
Кромешной радости распахнутые дали.
С губ окровавленных, поверьте,
Взмывает стон! За окнами Москва скандалит,

Весенним снегом усыпая
Дороги в никуда. Как дороги мне дроги,
Везущие тела, слепая
Уткнулась ласточка в глубокий март и строги

Молчащие слова, отныне
Квартиры чёрствые и чёртовы кварталы — 
Люблю! У маеты отнимет
Могучий майский голосок, картавый :

Сведёт, кручину пеленая
Седой души, в чертоги слова, слава Богу,
Накатывает музыка Дуная
На снегопадом усыпленную дорогу!
  
Сколько бы ни шёл, никогда не пройти весь путь в поэзию. Нескончаем. Упасть бы, вот только, когда-нибудь, обессиленным, но так, чтобы башкой в нужную сторону — в сторону чуда, чары, чествования чувства прекрасного. Плохие люди лишают поэзию крова, обескровливают поэзию. Хорошие люди проливают кровь поэзии, проливают слёзы на могилах поэзии. Те и другие — две стороны одной медали — награды за преграды на пути в поэзию! Именно поэтому поэзия так смертельно одинока в мире людей. Не потому что много в жизни не разбирающихся в ней, а поскольку ещё больше на свете — неимущих в поэзии, то есть, остановившихся на «хорошем», на «удобном в понимании», на «среднем», на «вполне приемлемом». У «этой» — полифония хороша в стихах, у «того» — «вот прямо-таки мои мысли озвучены» и т. п. Но поэзия — кандальная добыча Слова, каторжный и вдохновенный труд — выработка горних пород удивительнейшего Слова (собственно и в сочетании, солируя в строке или в контексте). Путь в поэзию — это путь к одному, максимум, двум-трём поэтам в каждом поколении, минуя сотни «вполне приемлемых»! Тогда только свершается «путь», а не «прогулка по базару, на котором разложил товар купец».

Путь в поэзию — не для Вас, не для вас ещё, не для тебя уже, не «для» чего-то, но во имя, во исполнение окровавленной, разорванной в клочья памяти о несбывшемся великолепном, великомученическом вымысле, о взметнувшемся и погасшем навеки пламени единственной свечи, укрываемой холодными ладонями последних прихожан Вечности. 

Ну что мне все эти новые разноцветные коробки житья, новые технологии для прежних духом и ухом людей, что мне все эти новые способы господства одних над другими, новоявленные души для старой удушливой коробки из под обуви?! Поэзия убитого молчания стекает потоками весенних слёз на фасадах моих старинных домишек. Держитесь, держитесь, помирайте скромно, с достоинством, милые вы мои! Я с вами, с каждым, до последнего взгляда, до последнего патрона, всею душою с тобой, моя каменная есенинская роща, затерявшаяся в жгучей, в жуткой современности! 
И слова мои обветшалые, и фальшивые достижения вшивой действительности, и книги моего детства, и детство моих мечтаний — всё слилось, закружилось в нынешнем московском мартовском снегопаде Восемнадцатого года. На руинах поэзии гуляет свежий вешний ветер. Впереди — таяние, оживание природы, кануны уже свершившихся перемен. Канули в вечность надежды на лучшее. Остались дни и месяцы, часы и минуты — наедине с таинственным дуновением неведомо откуда берущейся достоверности, наполненной, помимо всех законных печалей, какой-то незаконной, «внебрачной» радостью существования. 

Путь в поэзию — путь в неизгладимое прошедшее, в разгаре разгульного настоящего, на пороге ненужного будущего. 
В добрый путь, мой каждый единственный путник!
До встречи в пути!


 

© Copyright: Вадим Шарыгин, 2018
Свидетельство о публикации №118030405299 

Преисполненные отсутствия. Эссе

Что же это такое ублажает и пронизывает всё моё существо, вот уже несколько дней, от чего так спокойно и хорошо моей душе? Трудно подобрать слова... Однако, попробую. Это добродушное равнодушие ко всему окружающему? Да, что-то близкое к этому. Но всё-таки не совсем то или совсем не равнодушие. Скорее, неотождествлённость! Полноценное отсутствие во всем привычном и известном мире! Неотождествлённость со всею моею жизнью, со всею нашей жизнью : со всем её прошлым, настоящим и будущим. Впервые в жизни я испытал, с такой полнотой, с такою силой долгожданности — это удивительное состояние — совершенной и участливой непричастности ко всему что по обыкновению вбирает в себя понятие «человеческая жизнь». При этом, никакого ожесточения, никакой обиды, никакой печали, никакого принуждения. Только лёгкость необыкновенная, как будто бы пылинка или пёрышко летит, подхваченное ветрами, летит, парит: над счастливыми и несчастными, над улыбающимися и плачущими, над надеждами и страданиями, над религиями и науками, над свадьбами и похоронами, над рождением и смертью, мимо добрых и злых, прочь от воцерковлённых и неверующих, вдаль от увлечённых и равнодушных, сквозь государства, страны и народы...
 

Присутствующее неприсутствие!
 

Меня не охватило равнодушие и меня не равнодушие охватило — мне стало не серьёзно неравнодушие и равнодушие вместе взятые.
Будет война? - Пусть будет. Не будет война всех со всеми? Хорошо, и пусть не будет! Победят те? Или эти? Никто никогда не победит! Все проиграют. Родиться снова? Спасибо, не хочется. Благодарность жизни? Ещё какая, но без просьбы о продолжении. Без мольбы. Без веры в лучшее, но с радостью на сердце!

От чего же радость? От наличия внутренней свободы от внешнего мира! Но возможно ли такое? Возможно! Если совершенно ничего хорошего не ждать от известного нам мира, от человеческой жизни; если полностью и безоговорочно принять или признать, как факт : что жизнь ведущая к безвременной или повременившей смерти, к разлукам, к немощи и расставаниям со всеми кто тебе дорог — никогда не была и никогда не будет лучше, только хуже; если признать, как факт, что муки и страдания никогда не кончатся, что подлость и злостность, алчность и несправедливость, бесцельность и пресыщенность, жадность и механичность, обывательство и поверхностность — будут только нарастать или только видоизменяться, но никуда не исчезнут — если признать тупиковость всего эксперимента под названием «человек» — и совершенно не расстроиться от такого признания, но с удовольствием сосредоточиться на сотворении мира как бы внутри своего сознания — с в о е г о мира! Перефразируя Горького: «Человек — это звучит горько!»

Разве не о таком, вольном или невольном, отстранении от внешнего мира ярко напоминает факт массового погружения современного человечества в «помойки интернета», в «экранчики» мобильных телефонов — всё это попытки, хотя бы на время, заменить жестокий мир для всех без оглядки на каждого на виртуальный мир, в котором «каждый» не меньше «всех» — это попытки израненных, изжившихся, измождённых, уставших от окружающего мира насильно новоявленных поколений человечества. Они ещё подчиняются законам внешнего мироустройства, но по сути, уже не живут в насильно подаренной им реальности.

Добродушная или понимающая отстранённость : талантливое искусство или массовый ширпотреб победит? С верою в Бога будут убивать друг друга или без неё? Разместят в социальных сетях миллионы слов с миллионами картинок или миллиарды слов с миллиардами картинок? Предстоящая смерть каждого будет мучительной или мучительно-одинокой? Рождённых сегодня детей обрекают на будущее или будущее из прошлого? Родители чаще хоронят своих детей или дети чаще хоронят своих родителей?Отвратительные и хорошие люди будут жить дольше, чем раньше или чем дольше, тем хуже? К бесцельности жизни добавится бессмысленность смерти или безудержность гибели? Религии нужны для замены счастья несчастьем или для спасения счастливых, ставших несчастными?

Поймут или нет, оценят или нет, остановятся или нет, сделают так или иначе, ещё надеются или уже нет... Какая разница! Завтра солнечный декабрьский московский день Восемнадцатого года Третьего тысячелетия. Мы заглянем в родные переулки, в родственную пешеходную тишину. Мы проложим путь в принципиально другой мир, в наш мир, в Цветочный город, там, на просторах воображения и в закоулках памяти задувает морозный солнечный ветер, там аромат кофейных зёрен достигает слёзоподобных маковок церквей и запрокинутых в небо шпилей, время от времени, празднично плачущих звонами колоколен. А в это время в домах престарелых и в родильных домах охнут от боли и выдохнут с облегчением пришедшие туда на время и остающиеся там навсегда. Зияющая опустошённость окон. Сияющая тишина бульвара.

Какая великая утончённая разница : между несчастными и несчастливыми! Мы с наслаждением узрим солнечные блики на обветшалых стенах старинных фасадов, мы с удовольствием не заметим : высоченные коробки новостроек, многоликое однообразие толпы... Мы продолжим начатую пристальную непричастность ко всему наилучшему и наихудшему. Тень, она существует или нет? Облако можно потрогать или только смотреть со стороны? Тень от прекрасного и тень от ужасного — может быть одинаковой по форме, по сути? 
Мы обсудим это за чашкой кофе, за бокалом глинтвейна...

 


 

«На твой безумный мир 
Ответ один : отказ»
                Марина Цветаева


© Copyright: Вадим Шарыгин, 2018
Свидетельство о публикации №118120200662


Иное небо. Эссе. Часть 1

6 января 2019 года
 

Приветствую вас, 
мои собеседники в вечности, мои серебряные поэты, мои товарищи по счастью отрешения, по несчастью потрясения, мои попутчики по неизведанным состояниям жизни!

 

… На падающей в бездну смыслов колокольне
Языки колоколов звучно касались, вкрадчиво ударялись об стенки колокольной гортани, натыкаясь на сплочённую армаду атомов серебра и меди :
Многотрудный гул возглавил окрестности вечности, растянулся на всю высоту падения!

 

Замедленно и неуклонно, грандиозно и грациозно рушилась, опадала спиралями этажей, лет и поколений Вавилонская башня многовековых амбиций, чаяний и надежд на лучшее.

Грохот обрушения смешался с гулом падения, с тягучим зовом изрезанных смычками симфоний, с гудом вёсен, с громом вешних гроз, с горькой тишиною выпавших из души слёз.

 

Полыхала пожаром, отражаясь в розоватых стёклах пенсне, состарившаяся память. Лианы пламени, любовно лаская, обвивая друг друга, качались над рукописными полотнами кладбищенского юмора Чехова, перевоплощая шумные светотени приусадебного ветра в одинокую тишину «испитого об пол» хрустального бокала...
 

И вот, долго ли коротко, мысли канули в чертогах изживающей саму себя общеупотребительной реальности. Кончилась война за жизнь. Кончилась дорога к смерти. Кончилось временное. Настала пора цветов. Распростёрлась алеющим ковром под бездонным небом, растянулась вереница альпийских маков, омываемая волнами вальса рассветного Дуная. Словно обнажённая на холсте Даная, возлежала, перед никому не принадлежащим взором, совершенно новая, совершённая, неизведанная жизнь — на тёмном, едва угадываемом глубоком покрове прозрачной тайны. Удивление замещало собою страх. Донёсся аромат знакомой до боли в сердце сирени, нависающей гроздями над майским обрывом влюблённой молодости.
 

Пальцы, решительно и почти машинально, разрывали на мелкие кусочки приглашение в человеческое будущее. Ни тени печали на лице, ни тени сожаления. Лишь затаилась в уголках губ улыбка, да с наслаждением на мгновение сомкнулись и разомкнулись, увлажнённые чувством, ресницы.
 

Глаза мои, воодушевление моё, воображение моё — всю жизнь, её день за днём, её ночь за ночью — допридумывали, дорисовывали, доделывали то, что называлось всегда и называется поныне действительностью. А, зачастую, м о я действительность, моя «вымышленная действительность» кардинальным образом отличалась от действительности «всеобщей» или «общепринятой». В моём реальном мире — не было работы ради денег, не было выживания, не было последовательной череды дней, часов, лет, явлений и событий, не было жизни для себя, не было отдельной, обособленной или личной жизни, не было чего-либо неодушевлённого. А вот мечта была, была, как будто бы круглая огромная земля под ногами, проходима, только иди, осуществляй шаги, только смотри во все глаза. Мечта была самой жизнью или рука об руку со светающей ночью!

Жизнь моя была и остаётся, и нарастает только там — то есть, где-то внутри, в бездонных глубинах и высотах сознания, в возвышающем вымысле, в летящих в никуда снах, в идущих без дела прохожих, в мечтаниях, превозмогающих все достижения человеческих наук и религий, в совести, отделяющей цену от цели человеческой жизни, в преддвериях неисполнимого и в предвестиях неизгладимого, в тихих, как шаги после похорон, озарениях; в каждой попытке перебинтовать хлещущий в лицо багровый поток нескончаемого горя; в братском объятии каждого мгновения, в котором душа человека взмывала над комфортным и босяковым выживанием; в каждой мизерной победе духа над смертельной жизнью и смертной верою; в трогательном отречении и в мужественном отрешении от всего человеческого существования, существования на день, на век, на все тысячелетия вперёд!
 

Вера нужна там, где ощущается острый недостаток счастья.
 

Вера в Бога? Да! Без института Церкви. Без регламента, без иерархии. Без атрибутов. Без предпочтений одного другому. Без жертвоприношений. Без слезинки ребёнка. Без профанации. Без посредников между небом и землёй. Без обещания загробного. Без обнищания духовного. Без подобострастной фальши. Без замены одних идолов другими. Без отштукатуренных чудес и стращающих знамений. Без смертельных разлук. Без окровавленного счастья! Что же тогда? Возможно, вера в друга. Вера в любимого человека. Вера в то, что никогда не было и никогда не будет справедливости и благоденствия в мире человеческом. Вера в возможность обретения избранниками или гражданами вечности иного состояния жизни...
 

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ
 

© Copyright: Вадим Шарыгин, 2019
Свидетельство о публикации №119010610584

Иное небо. Эссе. Часть 2
 

Всё наше ежедневное, ежегодное, ежесекундное привычное и понятное житьё-бытьё —  уже где-то за занавесом, за занавесками, за поворотом вечности, в дальнем уголке кладовки. И всё наше с вами всевозможное будущее — уже затерялось, выскользнуло шёлковым шарфом, мелькнуло и исчезло, под цокот, под стрекот, под рёв моторов, под грохот развалин, в  горниле всенощной тьмы, уже перешло в разряд выцветшего пальто, купленного не потому что понравилось, а так, по-инерции, или в безысходности; уже осталось вежливо и решительно упрятанным на антресоль прошлого. Наше сегодня и наше завтра — это вчерашний день, прошлогодний снег! Наша смертельная жизнь, наша жизнелюбивая смерть, наша вселенная летающих шаров, наш блошиный рынок разнообразия ничтожного, наши пудовые религии, наши до зарезу ненужные и до ужаса нужные профессии, и отсыревшие, просроченные по срокам годности делишки, наши, переполненные  ароматным зловонием шашлыка, унтерпришибеевские прожекты и великовозрастные окультуренные помыслы; наши кунцкамерные хобби  — существуют и здравствуют не более, чем существует и здравствует икота до глотка воды, иней на морозном стекле, очаг в каморке папы Карло, или облачка пара изо рта оратора, почти полностью перевалившегося через край трибуны на торжественном митинге в честь столетнего юбилея...

Сопровождаемый под ручки плечистыми улыбающимися санитарами, Швейк, с невинной улыбкой во всю физиономию, почти летит по коридорам сумасшедшего дома, ощущая себя лёгким и свободным от условностей, навстречу своему алюминиевому ужину, навстречу своему умопомрачительному счастью... 

«Чему смеётесь? Над собою смеётесь!»  — гремит вдогонку  оскалившимся в улыбках всемирным зрителям вселенской драмы гоголевский Городничий. «Король умер. Да здравствует король!» - дружно чирикают, на все голоса, многомиллионные социальные сети. «Люблю жизнь во всех её проявлениях!»  — восторженно подвывает хору палаты под номером шесть выпученная взглядом «тётя Мотя». Топот, прущих к личному счастью ног, втаптывает в родину последние осколки пенсне дяди Вани. «Рождённый ползать» горьковский уж уверенно осваивает бизнес-класс авиалайнера...

Перестроенный до неузнаваемости Англетер зияет опустошёнными глазницами окон в самом разгаре пьяного угара январской ночи. Поэтические христиане, скрываясь от гонений памяти, осваивают катакомбы библиотек, продолговатые аршины мёрзлой тишины  кладбищ и пришибленные пристройки долговязых городов. Многокилометровое горе выстроилось к чудотворным иконам. Ушедшая за горизонт эскадра. Вышитый на занавесе полёт чайки. Слетевшая с катушек кинохроника всемирного раздрая. ..

Крепче обнимите друг друга, любящие!
Встряхнитесь от наваждения, верующие!
Умолкните, стены и стоны Колизея!
Ужаснитесь, народившие!
Вглядитесь в себя, народившиеся!

На ваших глазах я, русский поэт, на руках несущий мёртвую тишину Серебряного пространства,  слово за словом, сотворяю «требование иного неба», ощупью осваиваю «высшую инаковость» человеческого сознания, сознательно погружаюсь в беспамятные воды русского Рубикона, лечу сквозь произошедшее будущее...

-Десять секунд. Полёт нормальный...

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ


 

© Copyright: Вадим Шарыгин, 2019
Свидетельство о публикации №119011100360 

Russia, Moscow

  • Белая иконка facebook