«.. Я УТРИРУЮ светлый цвет волос, доведя его до оранжевого, хромового, светло-лимонного. А на заднем плане вместо банальной стены жалкой каморки пишу БЕСКОНЕЧНОСТЬ, пишу простой фон самого богатого, самого интенсивного синего цвета. Какой мне удаётся составить, и это простое сочетание — освещённая светловолосая голова на этом богатом синем фоне создаёт то же ТАИНСТВЕННОЕ ВПЕЧАТЛЕНИЕ, что звёзды на глубокой небесной лазури» (Винсент Ван Гог, выделено мною)

Десять «заповедей» поэзии. Эссе

1. Цельность и целостность повествования. Доминанта содержания  перед формой. «Для поэта всё дело в что, диктующем как» (Марина Цветаева). Все строки и строфы, все смысловые отрезки —  должны быть взаимоувязаны, все части произведения должны принадлежать целому, сообща работать на исполнение замысла.  Часто, «в погоне за стилем упускаются из виду требования ритмики и композиции...произведения не имеют той цельности, которая сделала бы их значительными» (Николай Гумилёв). Наивысшая поэзия — та, в которой ...размер не выпирает, а «форма не заслоняет своим самолюбованием бездонно-скромного содержания»»(Борис Пастернак). «Мне искусство никогда не казалось предметом или стороною формы, но скорей таинственной и скрытой частью содержания... той его частью, которая не сводится к темам, положениям, сюжетам..в художественном произведении всего важней не слова, не формы, но и не изображённое им, а то, что всем этим сказано и не могло бы быть сказано иначе, какое-то утверждение о жизни, какая-то мысль, которая перевешивает значение всего остального и оказывается сутью, душой и основой изображённого» (Борис Пастернак)

2. Непереводимость на язык прозы.  «..поддаётся пересказу, что на мой взгляд, вернейший признак отсутствия поэзии: ибо там, где обнаружена соизмеримость вещи с пересказом, там простыни не смяты, там поэзия, так сказать, не ночевала». (Осип Мандельштам) 

3. Необыкновенная музыка стиха — слияния ритма и звука со смыслом. Есть среди нас люди музыку стиха чувствующие, а инструментальную или даже вокальную не чувствующие, как и наоборот, люди музыкальные, но глухие к музыке стиха. Слова, несомые ритмом, звучат по-новому и не совсем то значат, что они значили раньше. «В ритме есть что-то колдовское; он даже вселяет в нас веру, что возвышенное принадлежит нам» (Гёте, за восемь лет до смерти). «Всё моё писанье — вслушиванье... слуховая дорога к стиху: слышу напев, слов не слышу. Слов ищу» (Марина Цветаева)

4. Чудотворная образность в противовес распространённым: краснобайству и фигуральности речи, — вот ценность и гордость поэзии! Когда образы гармоничны, то сравнение и сравниваемое в них – не слишком близкие родственники и не чересчур далеко разъехавшиеся друзья! «Поэт с горячим сердцем и деятельной любовью не захочет образов, на которые нельзя посмотреть и к которым нельзя прикоснуться ласкающей рукой» (Николай Гумилёв). Хорошие стихи анализировать неизмеримо труднее, чем плохие, никогда не исчерпать всех достоинств, заключённых хотя бы в одной, подлинно талантливой строке. Талантливый поэтический образ имеет эхо, отзвук, своеобразное послевкусие, отражаемую от сводов стиха, звуковую, зрительную и смысловую эмоциональную волну, обладающую прямо-таки волшебными свойствами. Вообще говоря, сравнить можно всё со всем. Но если воображение получает сравнение неудачное, тривиальное, угловатое, глуповатое, близкое к расхожему, к штампу, то, воображение (восприятие), начиная попытки воспроизвести образ, провести его по ассоциативным путям, признаёт, что путей нет или что они чересчур длинны. В результате, вместо наполненности – пустота, вместо сияния – зияния. Метафоры в современной поэзии очень часто применяются без веры в знаменуемое ими бытие. При таком употреблении они и превращаются лишь в средства и приёмы, то есть сами подвергаются тому рассудочному перерождению, в борьбе с которым полагался их главный смысл. Многие произведения многих поэтов средней руки — уже давно представляют собой не творчество — а лишь упражнения в творчестве, не искусство, а показывание искусства. «Язык таких —  {«затихающих в творческом смысле поэтов»} —  от первого до последнего слова переломан, вывернут наизнанку, вывихнут, где каждая фраза — ребус и каждое слово — каламбур, где двусмысленно всё вплоть до правописания и где тем не менее до смысла можно докопаться при помощи справочных изданий и словарей десяти европейских языков — хотя дело не в нём, а как раз в предполагаемом удовольствии до него докапываться» (Владимир Вейдле). 

5. Поэзия — «кровью» пишется, и в том числе, если нет «чернил»! Поэзия — нравственно присутствует в мире и художественно подтверждает достоверность этого присутствия! «Нравственная лирика» — единственная «лирика» поэтов от Бога . «Совесть говорит стихами и совестью живут стихи, если хоть в малой доле причастны они к поэзии» (Владимир Вейдле).  «Рассказчики только своей души не могут быть сколько-нибудь стоящими поэтами» (Николай Гумилёв). «Ваши стихи – ваше частное дело, – вот в чём беда.. Писание стихов доставляет Вам радость, освобождает Вас от груза невысказанных переживаний, облагораживает Ваши помыслы и желания в Ваших собственных глазах, не более того».(Александр Твардовский). «..то упражнения на исторические и мифологические темы, то неловкое наивничанье «под» старых поэтов» (Николай Гумилёв)

6. «Отрицательная способность» : способность  повествования произведения пребывать в неопределённости, тайне, сомнении, без суетного и нетерпеливого преподнесения фактов, без выкладки на головы читателей - «мораль той басни такова..». Одна из глубочайших тайн искусства поэзии, верный признак её полноценного присутствия в произведении — умение пребывать в том, что здравому смыслу кажется неясностью, что «просвещение» объявляет темнотой. На самом деле Отрицательная способность — вполне положительна, и пользоваться её не означает «удовлетворяться полуправдой»; это значит познать правду, не познаваемую без её помощи. Способность к «пребыванию в неопределённости и созерцанию первозданной цельности бытия»  отрицательна лишь в отношении отказа от другой, расчленяющей, научно-технической способности, умерщвляющей искусство и искусство поэзии. Разрушительной силе «трезвого рассудка» поэзия поэтов от Бога противопоставляет свой величайший дар — умение от чего-то отвернуться, чего-то избежать. Без этого дара просто не может быть поэта! Много пишется прозаичных стихотворений, «в которых больше интеллекта, чем веры, больше слов, чем голоса. Которые больше — выход, чем выдох» (Иосиф Бродский). «Отрицательная способность», отрицая дискурсивное, логическое, всё расчленяющее, всё раскладывающее по полочкам мышление —  позволяет поэту оставаться поэтом, а не рифмующим зигзаги мысли философом, психотерапевтом, историком, литературоведом, лингвистом, аналитиком — то есть, позволяет видеть мир чудесным, сохранять умение различать чудесное! 

7. Умение передавать в произведении не «голую правду-матку», но ту высшую правду, которая называется вымыслом — сопутствует поэзии. Правдиво рассказать можно лишь о том, что не просто «было». Вымысел совсем не есть выдумка, басня, произвольное измышление. Его нельзя назвать ни былью, ни небылицей, ибо в нём таинственно познаётся не преходящее «бывание», а образ подлинного бытия. Поэтический вымысел есть мифотворение, без которого не может обойтись искусство и которое нельзя заменить дискурсивнологическим познанием.

8. Есть стихи «сочинённые»  и стихи «данные свыше». Поэзия присутствует в «данных» и напрочь отсутствует в «сочинённых» стихах: «Сочинённые» стихи — искусственны в исходном посыле, в самой причине, в самом смысле и просьбе своего появления на свет — они, как правило, нафаршированы фигуристыми витиеватыми словами и фразами. «Никакой внутренней связи между словами нет, они держатся только потому, что напечатаны одно за другим» (Николай Гумилёв). «Сочинённые» стихи — это мысли, в которых чувства не созрели для своего воплощения. Это стихи людей, изощрённых в культуре стиха, людей, углублённых в самих себя, думающих, грустящих, мечтающих, но едва ли поэтов. «Одним из основных принципов искусства является рассмотрение явления невооружённым глазом, вне контекста и без посредников...тет-а-тет человека с вечностью» (Иосиф Бродский). «Данные» стихи — даны поэту свыше в неразрывной цельности. Они обладают лаконичной ёмкостью, весомостью слова, тайной сжатости, способностью в минутном дать почувствовать вечное! В них поэт «смотрит на вещи по-орлиному зорко и объясняется мгновенными и сразу понятными озарениями. Это и есть поэзия...скоропись духа» (Борис Пастернак). При этом, «сразу понятность» в «данных свыше» стихах не означает — «трёхкопеечную простоту», всем понятную банальность или речевую простоватость, или очередное словесное озвучивание какой-либо незыблемой общеизвестной истины — но глубоко выстраданную простоту, выраженную сложными, необычными, оригинальными, меткими метафорами, эпитетами, иносказаниями.

9. Только оригинальность делает произведение произведением настоящего искусства. Оригинальность, как способность всю жизнь, во всякое время «видеть явления в оторванной окончательности отдельного мгновения, в исчерпывающем выпуклом очерке, как глядим мы только в редких случаях, в детстве или на гребне всеобновляющего счастья, или в торжестве большой душевной победы. Для того, чтобы так видеть, глаз наш должна наполнять страсть. Она-то именно и озаряет своей вспышкой предмет, усиливая его видимость» (Борис Пастернак). 

10. Поэзия — выражает! — чувства, предметы, вещи и явления — а не обозначает их, а не присваивает всем им «слова-названия». «Обольщусь сутью, потом воплощу. Вот поэт» (Марина Цветаева). Поэзия создаёт художественные произведения, наполненные в ы р а ж е н н ы м смыслом, а не «эстетические объекты» лишь обозначающие (как лозунги и призывы с трибун на митингах, как надписи на штемпелях) предметы, чувства, вещи, явления и эмоции. «..не объяснять, а показывать.. Во многих стихотворениях чувствуется подлинно поэтическое переживание, только не нашедее своего настоящего выражения» (Николай Гумилёв)

Подводя черту под всеми названными выше ценностями (признаками) поэзии :
«Есть в стихах, кроме всего (а его много!), что можно учесть — неучтимое. Оно-то и есть стихи»
(Марина Цветаева)

Путь в поэзию 3

Людей уже давным-давно нет. А дома остались. Немногие. Уцелели. Стоят — ни живые, ни мёртвые — держатся, друг за друга, друг подле друга, друг без друга, друг для друга...

Под ногами московское воскресенье, над головой утренняя весна. Мы идём весенними переулками в осеннюю старость наших жизней. Вдыхаем, по инерции полной грудью,  чужой и чуждый, совсем ненадобный, по инерции времени, а не по велению вечности наставший, Двадцать первый век. Ветреная тишина царит в стране, названной Россией, в честь и в память о России, оставшейся в кадрах кинохроники, на страницах писем и книг, высеченной на обелисках, надгробных и нагрудных крестах.  Ветряные мельницы перемололи мечты и надежды на лучшее. Наступило солнечное равнодушие — равноденствие желаемого и действительного. Жить поэзию жизни и умереть на пути в поэзию слов, — это всё, что нужно, всё, что возможно. Это — всё! 

Искусство величания самых сокровенных — сокрушительных и воскрешающих моментов жизни — искусство поэзии : кто-то несёт на руках, кого-то несут на руках, несносное, изношенное вдрызг, наносное, унесённое ветром...

Настигнутый нескончаемым : вереницею бумажных журавликов, взлетевших в ближайшее небо с детских ладоней, ворохом ни для чего не предназначенных созерцаний, этюдами чёрно-белых клавиш, красок. Краток оказался век кротких чувствований. Счёт пошёл не на эпохи — на годы, месяцы, на дни. Дорог каждый божий день. Путь в поэзию — успей сегодня, завтра уже будет поздно — вот такие расстояния. Расстояния расставания : с последними, кто знает о существовании поэзии — о том, что поэзия — существует, сигнал бедствия звучит над океанского размера лужами будней, в затерянном море обескровленных чувств. 

                                    ***

Зашоренных глаз зырк из зашторенных окон
И луна бельмом на холсте больном бальными платьями устланной эры.
Я не проживаю в городе одиноком — 
Провожаю, волком вою, выю — под петлю, Бога принявший на веру!

Довольно печально это, аляповато — 
Когда кубарем, в тартарары чёртова действительность, когда всяк страшен.
Я свою бездомную страну прятал, сватал
За душевно помешанного привратника Вечности, выстоял стражем — 

У сакраментального  пролома в былое :
Распростёртым полотнищем вымысла ослеплял пути грянувшим толпам...
Я не хочу знать грядущее — любое!
Пусть стихает небо звёздами, восходит рассвет, не распознанный толком.


Восприимчивость. До слёз, до истомы, до исступления! До конца звучания шума, воздвигающего утро времени! До начала вздрагивания листика вечереющего дерева, в миг, когда взгляд преображается из созерцателя в создателя «этой» минуты, «тех» сумерек, «этаких» отношений, «тех самых» воспоминаний о настоящем и будущем. Без восприимчивости в поэзию не дойти, не взойти, поэзию не пройти — ни вспять, ни вослед. Затаив дыхание, обомлев от предчувствия; обмер сердцем, задохнулся от восторга, ошалела от цветущего, осиротела, глядючи, окаменела, ожила...


                        ***

Смолкают весенних хмельные шёпоты — 
Шершавые шторы, шинели, идущих на смерть юнкеров.
Немой от восторга, по грязи, шёл бы ты?
И плакал под небом над мачтами, будучи сердцем здоров?

Сомкнули со звоном хрусталь Богемии — 
По ком прозвонили бокалы застольные особняков?
И вновь опоздаете — ибо гении
Чураются времени встречного, держатся особняком!

Обжёг раскалённой кровью — смягчённые
Периной тумана страницы прочитанных заживо книг.
Ночь жгут звездочёты, ночь ждут учёные — 
Трамвая, который вот-вот уже, в талое утро проник...


Всю жизнь читать и перечитывать, передумывать и переводить бессмертные произведения гениальных писателей и поэтов. Любить и любоваться красотами Слова и стиля, упражняться в стихосложении слов и звуков, смаковать удачные словесные находки и обороты речи, и всё-таки, остаться, в разгаре или под занавес жизни, не более, чем искушённым литературоведом, знатным эстетом словесных фасадов, знатоком «штукатурки» или собирателем эффектов, ценителем хорошо звучащих стихотворений, но никак  не больше, не путником, не альпинистом, обрезающим страховочный трос, ради спасения товарища по связке на пути к вершине поэзии. Очень распространённый типаж. 

Всё отринуть, всему предпочесть поэзию, оставить в стороне всё : «культурный досуг», «литературность», довольствование «хорошим» или «средним», откинуть в сторону параллельное прекрасно-чувствование себя в других областях или благополучное со-существование с миром других искусств, помимо искусства поэзии,  — таково условие пути в поэзию, в Поэзию, а не вокруг да около. Не «одна из много хорошего», а «единственная», вот кредо идущего!  У кого столь категоричный выбор свершается в душе естественно, без насилия над собой, тот и становится избранником — путником поэзии,  стяжателем «жизни на смерть» или обладателем права на смерть ради продления в мире обыкновенно-плохих и обыкновенно-хороших людей —  высшего порядка вещей, высшего состояния сознания —  поэзии!

Сколько времени нам всем осталось, сколько нам отмерено времени до начала конца известного мира? Считанные годы? Возможно. Вероятно. Умереть, если не поэтом слова, то хотя бы поэтом жизни. Погибнуть, а не умереть! Погибнуть в мире людей и воскреснуть в мире поэзии — вот задача, достойная интеллигентного человека современности.  Погибать, то есть, исчезать из обихода, из облика, из интересов и потребностей адекватного населения, из заколдованного круга добра и зла — непременное условие нахождения на пути в поэзию.

Путь в поэзию — это подвиг гибели посреди и при посредстве, в гуще, в том числе в эпицентре самых хороших, вполне себе образованных и воспитанных, культурных или «литературных» людей! 
Состояния «путника поэзии» — это вызывающая непричастность ко всем этим «внимательным наблюдателям и аккуратным пешеходам по тротуарам прекрасного». 

Восприимчивость, да, но такая, чтобы на острие лезвия для вен, на краю сердца, на грани нервного срыва, выброшенным океанским штормом чувств и переживаний на безлюдную, скалистую отмель чуждого времени. Неприкаянность в мире обустроенных людей, улиц, помыслов, раздаривая, увы, понапрасну, своим чужим железобетонным современникам — «инаковость взгляда» или героическое предстояние/представление о жизни, восходящей к смерти. 

                  ***

Чертоги снежной круговерти,
Кромешной радости распахнутые дали.
С губ окровавленных, поверьте,
Взмывает стон! За окнами Москва скандалит,

Весенним снегом усыпая
Дороги в никуда. Как дороги мне дроги,
Везущие тела, слепая
Уткнулась ласточка в глубокий март и строги

Молчащие слова, отныне
Квартиры чёрствые и чёртовы кварталы — 
Люблю! У маеты отнимет
Могучий майский голосок, картавый :

Сведёт, кручину пеленая
Седой души, в чертоги слова, слава Богу,
Накатывает музыка Дуная
На снегопадом усыпленную дорогу!
  
Сколько бы ни шёл, никогда не пройти весь путь в поэзию. Нескончаем. Упасть бы, вот только, когда-нибудь, обессиленным, но так, чтобы башкой в нужную сторону — в сторону чуда, чары, чествования чувства прекрасного. Плохие люди лишают поэзию крова, обескровливают поэзию. Хорошие люди проливают кровь поэзии, проливают слёзы на могилах поэзии. Те и другие — две стороны одной медали — награды за преграды на пути в поэзию! Именно поэтому поэзия так смертельно одинока в мире людей. Не потому что много в жизни не разбирающихся в ней, а поскольку ещё больше на свете — неимущих в поэзии, то есть, остановившихся на «хорошем», на «удобном в понимании», на «среднем», на «вполне приемлемом». У «этой» — полифония хороша в стихах, у «того» — «вот прямо-таки мои мысли озвучены» и т. п. Но поэзия — кандальная добыча Слова, каторжный и вдохновенный труд — выработка горних пород удивительнейшего Слова (собственно и в сочетании, солируя в строке или в контексте). Путь в поэзию — это путь к одному, максимум, двум-трём поэтам в каждом поколении, минуя сотни «вполне приемлемых»! Тогда только свершается «путь», а не «прогулка по базару, на котором разложил товар купец».

Путь в поэзию — не для Вас, не для вас ещё, не для тебя уже, не «для» чего-то, но во имя, во исполнение окровавленной, разорванной в клочья памяти о несбывшемся великолепном, великомученическом вымысле, о взметнувшемся и погасшем навеки пламени единственной свечи, укрываемой холодными ладонями последних прихожан Вечности. 

Ну что мне все эти новые разноцветные коробки житья, новые технологии для прежних духом и ухом людей, что мне все эти новые способы господства одних над другими, новоявленные души для старой удушливой коробки из под обуви?! Поэзия убитого молчания стекает потоками весенних слёз на фасадах моих старинных домишек. Держитесь, держитесь, помирайте скромно, с достоинством, милые вы мои! Я с вами, с каждым, до последнего взгляда, до последнего патрона, всею душою с тобой, моя каменная есенинская роща, затерявшаяся в жгучей, в жуткой современности! 
И слова мои обветшалые, и фальшивые достижения вшивой действительности, и книги моего детства, и детство моих мечтаний — всё слилось, закружилось в нынешнем московском мартовском снегопаде Восемнадцатого года. На руинах поэзии гуляет свежий вешний ветер. Впереди — таяние, оживание природы, кануны уже свершившихся перемен. Канули в вечность надежды на лучшее. Остались дни и месяцы, часы и минуты — наедине с таинственным дуновением неведомо откуда берущейся достоверности, наполненной, помимо всех законных печалей, какой-то незаконной, «внебрачной» радостью существования. 

Путь в поэзию — путь в неизгладимое прошедшее, в разгаре разгульного настоящего, на пороге ненужного будущего. 
В добрый путь, мой каждый единственный путник!
До встречи в пути!


 

© Copyright: Вадим Шарыгин, 2018
Свидетельство о публикации №118030405299 

Преисполненные отсутствия. Эссе

Что же это такое ублажает и пронизывает всё моё существо, вот уже несколько дней, от чего так спокойно и хорошо моей душе? Трудно подобрать слова... Однако, попробую. Это добродушное равнодушие ко всему окружающему? Да, что-то близкое к этому. Но всё-таки не совсем то или совсем не равнодушие. Скорее, неотождествлённость! Полноценное отсутствие во всем привычном и известном мире! Неотождествлённость со всею моею жизнью, со всею нашей жизнью : со всем её прошлым, настоящим и будущим. Впервые в жизни я испытал, с такой полнотой, с такою силой долгожданности — это удивительное состояние — совершенной и участливой непричастности ко всему что по обыкновению вбирает в себя понятие «человеческая жизнь». При этом, никакого ожесточения, никакой обиды, никакой печали, никакого принуждения. Только лёгкость необыкновенная, как будто бы пылинка или пёрышко летит, подхваченное ветрами, летит, парит: над счастливыми и несчастными, над улыбающимися и плачущими, над надеждами и страданиями, над религиями и науками, над свадьбами и похоронами, над рождением и смертью, мимо добрых и злых, прочь от воцерковлённых и неверующих, вдаль от увлечённых и равнодушных, сквозь государства, страны и народы...
 

Присутствующее неприсутствие!
 

Меня не охватило равнодушие и меня не равнодушие охватило — мне стало не серьёзно неравнодушие и равнодушие вместе взятые.
Будет война? - Пусть будет. Не будет война всех со всеми? Хорошо, и пусть не будет! Победят те? Или эти? Никто никогда не победит! Все проиграют. Родиться снова? Спасибо, не хочется. Благодарность жизни? Ещё какая, но без просьбы о продолжении. Без мольбы. Без веры в лучшее, но с радостью на сердце!

От чего же радость? От наличия внутренней свободы от внешнего мира! Но возможно ли такое? Возможно! Если совершенно ничего хорошего не ждать от известного нам мира, от человеческой жизни; если полностью и безоговорочно принять или признать, как факт : что жизнь ведущая к безвременной или повременившей смерти, к разлукам, к немощи и расставаниям со всеми кто тебе дорог — никогда не была и никогда не будет лучше, только хуже; если признать, как факт, что муки и страдания никогда не кончатся, что подлость и злостность, алчность и несправедливость, бесцельность и пресыщенность, жадность и механичность, обывательство и поверхностность — будут только нарастать или только видоизменяться, но никуда не исчезнут — если признать тупиковость всего эксперимента под названием «человек» — и совершенно не расстроиться от такого признания, но с удовольствием сосредоточиться на сотворении мира как бы внутри своего сознания — с в о е г о мира! Перефразируя Горького: «Человек — это звучит горько!»

Разве не о таком, вольном или невольном, отстранении от внешнего мира ярко напоминает факт массового погружения современного человечества в «помойки интернета», в «экранчики» мобильных телефонов — всё это попытки, хотя бы на время, заменить жестокий мир для всех без оглядки на каждого на виртуальный мир, в котором «каждый» не меньше «всех» — это попытки израненных, изжившихся, измождённых, уставших от окружающего мира насильно новоявленных поколений человечества. Они ещё подчиняются законам внешнего мироустройства, но по сути, уже не живут в насильно подаренной им реальности.

Добродушная или понимающая отстранённость : талантливое искусство или массовый ширпотреб победит? С верою в Бога будут убивать друг друга или без неё? Разместят в социальных сетях миллионы слов с миллионами картинок или миллиарды слов с миллиардами картинок? Предстоящая смерть каждого будет мучительной или мучительно-одинокой? Рождённых сегодня детей обрекают на будущее или будущее из прошлого? Родители чаще хоронят своих детей или дети чаще хоронят своих родителей?Отвратительные и хорошие люди будут жить дольше, чем раньше или чем дольше, тем хуже? К бесцельности жизни добавится бессмысленность смерти или безудержность гибели? Религии нужны для замены счастья несчастьем или для спасения счастливых, ставших несчастными?

Поймут или нет, оценят или нет, остановятся или нет, сделают так или иначе, ещё надеются или уже нет... Какая разница! Завтра солнечный декабрьский московский день Восемнадцатого года Третьего тысячелетия. Мы заглянем в родные переулки, в родственную пешеходную тишину. Мы проложим путь в принципиально другой мир, в наш мир, в Цветочный город, там, на просторах воображения и в закоулках памяти задувает морозный солнечный ветер, там аромат кофейных зёрен достигает слёзоподобных маковок церквей и запрокинутых в небо шпилей, время от времени, празднично плачущих звонами колоколен. А в это время в домах престарелых и в родильных домах охнут от боли и выдохнут с облегчением пришедшие туда на время и остающиеся там навсегда. Зияющая опустошённость окон. Сияющая тишина бульвара.

Какая великая утончённая разница : между несчастными и несчастливыми! Мы с наслаждением узрим солнечные блики на обветшалых стенах старинных фасадов, мы с удовольствием не заметим : высоченные коробки новостроек, многоликое однообразие толпы... Мы продолжим начатую пристальную непричастность ко всему наилучшему и наихудшему. Тень, она существует или нет? Облако можно потрогать или только смотреть со стороны? Тень от прекрасного и тень от ужасного — может быть одинаковой по форме, по сути? 
Мы обсудим это за чашкой кофе, за бокалом глинтвейна...

 


 

«На твой безумный мир 
Ответ один : отказ»
                Марина Цветаева


© Copyright: Вадим Шарыгин, 2018
Свидетельство о публикации №118120200662


Иное небо. Эссе. Часть 1

6 января 2019 года
 

Приветствую вас, 
мои собеседники в вечности, мои серебряные поэты, мои товарищи по счастью отрешения, по несчастью потрясения, мои попутчики по неизведанным состояниям жизни!

 

… На падающей в бездну смыслов колокольне
Языки колоколов звучно касались, вкрадчиво ударялись об стенки колокольной гортани, натыкаясь на сплочённую армаду атомов серебра и меди :
Многотрудный гул возглавил окрестности вечности, растянулся на всю высоту падения!

 

Замедленно и неуклонно, грандиозно и грациозно рушилась, опадала спиралями этажей, лет и поколений Вавилонская башня многовековых амбиций, чаяний и надежд на лучшее.

Грохот обрушения смешался с гулом падения, с тягучим зовом изрезанных смычками симфоний, с гудом вёсен, с громом вешних гроз, с горькой тишиною выпавших из души слёз.

 

Полыхала пожаром, отражаясь в розоватых стёклах пенсне, состарившаяся память. Лианы пламени, любовно лаская, обвивая друг друга, качались над рукописными полотнами кладбищенского юмора Чехова, перевоплощая шумные светотени приусадебного ветра в одинокую тишину «испитого об пол» хрустального бокала...
 

И вот, долго ли коротко, мысли канули в чертогах изживающей саму себя общеупотребительной реальности. Кончилась война за жизнь. Кончилась дорога к смерти. Кончилось временное. Настала пора цветов. Распростёрлась алеющим ковром под бездонным небом, растянулась вереница альпийских маков, омываемая волнами вальса рассветного Дуная. Словно обнажённая на холсте Даная, возлежала, перед никому не принадлежащим взором, совершенно новая, совершённая, неизведанная жизнь — на тёмном, едва угадываемом глубоком покрове прозрачной тайны. Удивление замещало собою страх. Донёсся аромат знакомой до боли в сердце сирени, нависающей гроздями над майским обрывом влюблённой молодости.
 

Пальцы, решительно и почти машинально, разрывали на мелкие кусочки приглашение в человеческое будущее. Ни тени печали на лице, ни тени сожаления. Лишь затаилась в уголках губ улыбка, да с наслаждением на мгновение сомкнулись и разомкнулись, увлажнённые чувством, ресницы.
 

Глаза мои, воодушевление моё, воображение моё — всю жизнь, её день за днём, её ночь за ночью — допридумывали, дорисовывали, доделывали то, что называлось всегда и называется поныне действительностью. А, зачастую, м о я действительность, моя «вымышленная действительность» кардинальным образом отличалась от действительности «всеобщей» или «общепринятой». В моём реальном мире — не было работы ради денег, не было выживания, не было последовательной череды дней, часов, лет, явлений и событий, не было жизни для себя, не было отдельной, обособленной или личной жизни, не было чего-либо неодушевлённого. А вот мечта была, была, как будто бы круглая огромная земля под ногами, проходима, только иди, осуществляй шаги, только смотри во все глаза. Мечта была самой жизнью или рука об руку со светающей ночью!

Жизнь моя была и остаётся, и нарастает только там — то есть, где-то внутри, в бездонных глубинах и высотах сознания, в возвышающем вымысле, в летящих в никуда снах, в идущих без дела прохожих, в мечтаниях, превозмогающих все достижения человеческих наук и религий, в совести, отделяющей цену от цели человеческой жизни, в преддвериях неисполнимого и в предвестиях неизгладимого, в тихих, как шаги после похорон, озарениях; в каждой попытке перебинтовать хлещущий в лицо багровый поток нескончаемого горя; в братском объятии каждого мгновения, в котором душа человека взмывала над комфортным и босяковым выживанием; в каждой мизерной победе духа над смертельной жизнью и смертной верою; в трогательном отречении и в мужественном отрешении от всего человеческого существования, существования на день, на век, на все тысячелетия вперёд!
 

Вера нужна там, где ощущается острый недостаток счастья.
 

Вера в Бога? Да! Без института Церкви. Без регламента, без иерархии. Без атрибутов. Без предпочтений одного другому. Без жертвоприношений. Без слезинки ребёнка. Без профанации. Без посредников между небом и землёй. Без обещания загробного. Без обнищания духовного. Без подобострастной фальши. Без замены одних идолов другими. Без отштукатуренных чудес и стращающих знамений. Без смертельных разлук. Без окровавленного счастья! Что же тогда? Возможно, вера в друга. Вера в любимого человека. Вера в то, что никогда не было и никогда не будет справедливости и благоденствия в мире человеческом. Вера в возможность обретения избранниками или гражданами вечности иного состояния жизни...
 

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ
 

© Copyright: Вадим Шарыгин, 2019
Свидетельство о публикации №119010610584

Иное небо. Эссе. Часть 2
 

Всё наше ежедневное, ежегодное, ежесекундное привычное и понятное житьё-бытьё —  уже где-то за занавесом, за занавесками, за поворотом вечности, в дальнем уголке кладовки. И всё наше с вами всевозможное будущее — уже затерялось, выскользнуло шёлковым шарфом, мелькнуло и исчезло, под цокот, под стрекот, под рёв моторов, под грохот развалин, в  горниле всенощной тьмы, уже перешло в разряд выцветшего пальто, купленного не потому что понравилось, а так, по-инерции, или в безысходности; уже осталось вежливо и решительно упрятанным на антресоль прошлого. Наше сегодня и наше завтра — это вчерашний день, прошлогодний снег! Наша смертельная жизнь, наша жизнелюбивая смерть, наша вселенная летающих шаров, наш блошиный рынок разнообразия ничтожного, наши пудовые религии, наши до зарезу ненужные и до ужаса нужные профессии, и отсыревшие, просроченные по срокам годности делишки, наши, переполненные  ароматным зловонием шашлыка, унтерпришибеевские прожекты и великовозрастные окультуренные помыслы; наши кунцкамерные хобби  — существуют и здравствуют не более, чем существует и здравствует икота до глотка воды, иней на морозном стекле, очаг в каморке папы Карло, или облачка пара изо рта оратора, почти полностью перевалившегося через край трибуны на торжественном митинге в честь столетнего юбилея...

Сопровождаемый под ручки плечистыми улыбающимися санитарами, Швейк, с невинной улыбкой во всю физиономию, почти летит по коридорам сумасшедшего дома, ощущая себя лёгким и свободным от условностей, навстречу своему алюминиевому ужину, навстречу своему умопомрачительному счастью... 

«Чему смеётесь? Над собою смеётесь!»  — гремит вдогонку  оскалившимся в улыбках всемирным зрителям вселенской драмы гоголевский Городничий. «Король умер. Да здравствует король!» - дружно чирикают, на все голоса, многомиллионные социальные сети. «Люблю жизнь во всех её проявлениях!»  — восторженно подвывает хору палаты под номером шесть выпученная взглядом «тётя Мотя». Топот, прущих к личному счастью ног, втаптывает в родину последние осколки пенсне дяди Вани. «Рождённый ползать» горьковский уж уверенно осваивает бизнес-класс авиалайнера...

Перестроенный до неузнаваемости Англетер зияет опустошёнными глазницами окон в самом разгаре пьяного угара январской ночи. Поэтические христиане, скрываясь от гонений памяти, осваивают катакомбы библиотек, продолговатые аршины мёрзлой тишины  кладбищ и пришибленные пристройки долговязых городов. Многокилометровое горе выстроилось к чудотворным иконам. Ушедшая за горизонт эскадра. Вышитый на занавесе полёт чайки. Слетевшая с катушек кинохроника всемирного раздрая. ..

Крепче обнимите друг друга, любящие!
Встряхнитесь от наваждения, верующие!
Умолкните, стены и стоны Колизея!
Ужаснитесь, народившие!
Вглядитесь в себя, народившиеся!

На ваших глазах я, русский поэт, на руках несущий мёртвую тишину Серебряного пространства,  слово за словом, сотворяю «требование иного неба», ощупью осваиваю «высшую инаковость» человеческого сознания, сознательно погружаюсь в беспамятные воды русского Рубикона, лечу сквозь произошедшее будущее...

-Десять секунд. Полёт нормальный...

 


 

© Copyright: Вадим Шарыгин, 2019
Свидетельство о публикации №119011100360 



 

  Открытое письмо современникам  


 

Здравствуйте, люди начала конца Двадцать первого века!

Это моё «открытое письмо»  — открыто нараспашку : всем ветрам и дуновениям навсегда умолкших и оглохших от мёртвой тишины всероссийских дворов и подворотен; всем адресам, навеки оставшимся без адресатов; всем, кто прямо или косвенно причастен к упадку искусства, в том числе к умиранию представления об искусстве поэзии; всем, кто причастен к замене культуры культурным досугом, к тотальному исчезновению интеллигентности, утончённости, вдумчивости; всем, кто посильно участвует в процессе неуклонного возрастания всего посредственного, поверхностного, упрощённого; всем, кто активно наблюдает за тем, как пропадает пропадом всё талантливое; всем свободным от стишков читателям, всем читателям, выздоравливающим от стишков, и всем читателям, которые неизлечимо до конца света больны стишками; а также всем тем, кто воспринимает поэзию серьёзнее и глубже, чем просто форму приятного досуга.

  С нарочным, на ночь глядя, или ближе к рассвету, к порогу, вослед, в разлуку, с готовностью к отклику или окрику, Его величество Случай доставит вашим глазам это длинное, как последняя минута жизни, письмо. Открытое письмо «закрытого» поэта.  А может попробовать доставку — голубиной почтой, или нет, лучше лебединой, журавлиной, так будет протяжнее!
 
Русская жизнь, как повод для вдохновения и самоотверженности, изжилась. Кто захочет, может поставить в конце этого предложения знак вопроса, а кто-то, возможно, пожелает присоседить к знаку вопроса — знак восклицательный, я же ограничусь тихой до ужаса точкой.

Русская жизнь низверглась  с обретённой искусством высоты пропасти Двадцатого века на самое дно глазного яблока каждого современного человека также стремительно, как и взошла на этот высокий край. Часы перестали отмерять время вперёд, стрелки ещё прокручиваются, меняя цифры на циферблатах, но уже не свершают ничего большого, ничего, кроме механического круга, ничего бо'льшего, чем лично прожитый день, — ничего вечного — не наметилось : в пространстве, в лицах, в мечтах, в мыслях, в чувствах, в строчках... Песочные часы перестали пересыпать вечность минут или хотя бы вечно отсутствующий песок песочниц моего детства, и занялись песками Гоби, Сахары, Каракумов...

Извините, спешу выкарабкаться из уныния , тороплюсь возвратить себя и всех вас из экскурса в нашу бездыханную современность, из череды грустных и бесполезных обобщений —  к амбициозной цели этого письма : изменить представление о поэзии у тех, кто о ней определённо что-то знает и сердечно интересуется, или с уверенностью полагает что знает, или делает вид что интересуется.
 Задача письма: затронуть самый трудный момент в постижении поэзии, а именно: рассмотреть на конкретных примерах и проанализировать два принципиально отличных друг от друга подхода к созданию и восприятию поэзии : подход «земной» и подход «небесный». Попутно, на примерах, попытаться разъяснить суть отличия  поэтического от антипоэтического.

Земной подход к созданию поэзии

«ЗЕМНОЙ» подход  можно определить примерно так : поэтам надо писать поэзию близкую и сходу понятную практически каждому человеку, надо писать и воспринимать написанное тем восторженнее, чем проникновеннее, понятнее, чем написанное ближе к земным переживаниям человеческой души, чем написанное ближе к человеку живущему свою единственно известную и понятную ему человеческую жизнь. Надо писать «по-человечески», ясно, но выразительно, и для человека, каков он есть! Надо пользоваться поэтической формой для раскрытия, для раскраски прозы жизни. Надо создавать главенство содержания, надо создавать всё новое и новое с о д е р ж а н и е, помогающее человеческой душе выдержать, выстоять, воспринять во всём многообразии человеческую жизнь. Поэзия не должна быть заумной и обязана быть доступной, в смыслах и языке, для широкого круга читателей, сознательно искать кратчайший путь к сердцу каждого человека, с учётом среднего уровня восприятия. Надо относиться к поэзии просто, надо просто относиться к поэзии как к прозе, пользующейся поэтической формой изложения, для пущего эффекта или влияния на сознание человека. Надо «искать синицу», и отдавать «синицу» людям, и это лучше, чем с пустыми руками «грустить по журавлю»! «От всей души и для каждой души!»  — вот девиз «земного» подхода к поэзии. «Земной» подход означает, что поэту всегда есть что сказать людям, сказать важное из известного, сказать максимально определённо и выразительно. «Земной» подход не означает приземлённый. Да, это разговор о земных делах, но разговор поэтический, образный, художественный.



NB! Хочу уточнить задачу данной работы: ни в коем случае не свести всё к предпочтениям — к какому-либо изначальному выбору приоритетного творчества, к предпочтению творчества одних поэтов в ущерб вниманию к творчеству других или к необходимости выбора одного из двух мною озвученных подходов к поэзии. Моя задача, примерно такая: представляя в примерах и комментариях общеизвестный любителям поэзии «земной» подход, всё-таки подробнее остановиться на подходе «небесном», который охватывает на порядки меньшее число поэтов и произведений, но в плане таинства или магии Слова, в свою очередь и на мой взгляд, по значимости для расширения сознания человека на порядок превосходит подход «земной».



Настало время примеров.

Мои примеры «земного» подхода к поэзии:


Иван Бунин

 «Вот я раскрываю — пишет в своём статье «О поэзии Бунина» Владислав Ходасевич —  «Избранные стихи» и читаю:

Льёт без конца. В лесу туман.
Качают ёлки головою:
«Ах, Боже мой!»  — Лес точно пьян,
Пресыщен влагой дождевою.

В сторожке тёмной у окна,
Сидит и ложкой бьёт ребёнок.
Мать на печи,  — всё спит она.
В серых сенях мычит телёнок.

В сторожке грусть. мушиный зуд...
— Зачем в лесу звенит овсянка,
Грибы растут. Цветы цветут
И травы ярки. Как медянка?

— Зачем под мерный шум дождя,
Томясь всем миром и сторожкой,
Большеголовое дитя
Долбит о подоконник ложкой?

Мычит телёнок, как немой,
И клонят горестные ёлки
Свои зелёные иголки
«Ах, Боже мой! Ах, Боже мой!»

«Стихов такой сдержанной силы, такой тонкости и такого вкуса — пишет в завершении статьи Владислав Ходасевич — немало у Бунина. Признаюсь, для меня перед такими стихами куда-то вдаль отступают все «расхождения», все теории, и пропадает охота разбираться, в чём прав Бунин и в чём не прав, потому что победителей не судят. В своей поэзии Бунин сумел сделать много прекрасного. Как не быть ему благодарным?» ( «О поэзии Бунина» 1929 год)

Владимир Набоков

                ***
«Блуждая по запущенному саду,
Я видел — в полдень, в воздухе слепом —
двух бабочек глазастых, до упаду
хохочущих над бархатным пупом
подсолнуха... А в городе однажды
я видел дом: был у него такой
вид, словно он смех сдерживает; дважды
прошёл я мимо,  — и потом рукой
махнул и рассмеялся сам; а дом, нет —
не прыснул: только в окнах огонёк
лукавый промелькнул... Всё это помнит
моя душа; всё это — ей намёк,
что на небе по-детски Бог хохочет,
смотря, как босоногий серафим
вниз перегнулся и наш мир щекочет
одним лазурным пёрышком своим»
9 марта 1924


 


Санкт-Петербург

«Ко мне, туманная Леила!
Весна пустынная, назад!
Бледно-зелёные ветрила
дворцовый распускает сад.

Орлы мерцают вдоль опушки.
Нева, лениво шелестя,
как Лета льётся. След локтя
оставил на граните Пушкин.

Леила, полно, перестань,
не плачь, весна моя былая.
На вывеске плавучей — глянь —
какая рыба голубая.

В Петровском бледном небе — штиль,
флотилия туманов вольных,
и на торцах восьмиугольных
всё та же золотая пыль».
26 мая 1924

                Молитва

«Пыланье свеч то выявит морщины,
то по белку блестящему скользнёт.
В звездах шумят древесные вершины,  —
           и замирает крестный ход.
Со мною ждёт ночь тёмно-голубая,
и вот, из мрака, церковь огибая,
              пасхальный вопль опять растёт!

Пылай, свеча, и трепетные пальцы
        жемчужинами воска ороси!
О милых мёртвых думают скитальцы,
        о дальней молятся Руси...

А я молюсь о нашем дивьем диве, —
о русской речи, плавной, как по ниве
          движенье ветра... Воскреси!

О, воскреси — душистую, родную!
Косноязычный сон её гнетёт...
Искажена, искромсана... но чую
               её невидимый полёт!
И ждёт со мной ночь тёмно-голубая,
 вот, из мрака, церковь огибая,
            пасхальный вопль опять растёт!

Тебе, живой, тебе моей прекрасной,  —
вся жизнь моя, огонь несметных свеч...
Ты станешь вновь, как воды, полногласной,
           и чистой, как на солнце меч,
и величавой, как волненье нивы...
Так молится ремесленник ревнивый
            и рыцарь твой, родная речь!..»
3 мая 1924


Арсений Тарковский

Дождь

«Как я хочу вдохнуть в стихотворенье
Весь этот мир, меняющий обличье:
Травы неуловимое движенье,

Мгновенное и смутное величье
Деревьев, раздражённый и крылатый
Сухой песок, щебечущий по-птичьи,  —

Весь этот мир, прекрасный и горбатый,
Как дерево на берегу Ингула.
Там я услышал первые раскаты

Грозы. Она в бараний рог согнула
Упрямый ствол, и я увидел крону —
Зелёный слепок грозового гула.

А дождь бежал по глиняному склону,
Гонимый стрелами, ветвисторогий,
Уже во всём подобный Актеону.

У ног моих он пал на полдороге».
1938

***

«Пора бы мне собственный возраст понять,
Пора костылями поменьше стучать,
Забыть о горячке певучей,
Пора наполнять не стихами тетрадь,
А прозой без всяких созвучий.

Пора научиться гореть, не горя,
Пора не дивиться тому, что заря,
Как ранняя юность, тревожна,
Что зори, пожалуй, и светятся зря,
Что жить и без юности можно.

Зачем же по-прежнему вижу во сне
Тот берег крутой, что привиделся мне,
Быть может, ещё в колыбели,
Тот гребень гремучий на синей волне,
Тот парус, не знающий цели?

Зачем же мне проза в тетради, когда
Со мною не ты говоришь, а звезда,
И парус не хочет покоя?
Сама ты учила в былые года
Тебе не сдаваться без боя»
25 июня 1945

***
Бабочки хохочут, как безумные,
Вьются хороводы милых дур
По лазурному нагромождению
Стереометрических фигур:
Учит их всей этой математике
Голенький и розовый амур.

Хореографическим училищем,
Карнавальным молодым вином
Отдаёт июньская сумятица
Бабочек, играющих с огнём,
Перебрасывающихся бисером
Со своим крылатым вожаком.

И уносит их ватагу школьную,
Хрупкую. Бездумную, безвольную,
Ветер, в жизнь входящий напролом.
1978

--------------------------------------------------

Николай Заболоцкий

Журавли

Вылетев из Африки в апреле
К берегам отеческой земли,
Длинным треугольником летели,
Утопая в небе, журавли.

Вытянув серебряные крылья
Через весь широкий небосвод,
Вел вожак в долину изобилья
Свой немногочисленный народ.

Но когда под крыльями блеснуло
Озеро, прозрачное насквозь,
Черное зияющее дуло
Из кустов навстречу поднялось.

Луч огня ударил в сердце птичье,
Быстрый пламень вспыхнул и погас,
И частица дивного величья
С высоты обрушилась на нас.

Два крыла, как два огромных горя,
Обняли холодную волну,
И, рыданью горестному вторя,
Журавли рванулись в вышину.

Только там, где движутся светила,
В искупленье собственного зла
Им природа снова возвратила
То, что смерть с собою унесла:

Гордый дух, высокое стремленье,
Волю непреклонную к борьбе —
Все, что от былого поколенья
Переходит, молодость, к тебе.

А вожак в рубашке из металла
Погружался медленно на дно,
И заря над ним образовала
Золотого зарева пятно.
1948

x x x

В этой роще березовой,
Вдалеке от страданий и бед,
Где колеблется розовый
Немигающий утренний свет,
Где прозрачной лавиною
Льются листья с высоких ветвей,—
Спой мне, иволга, песню пустынную,
Песню жизни моей.

Пролетев над поляною
И людей увидав с высоты,
Избрала деревянную
Неприметную дудочку ты,
Чтобы в свежести утренней,
Посетив человечье жилье,
Целомудренно бедной заутреней
Встретить утро мое.

Но ведь в жизни солдаты мы,
И уже на пределах ума
Содрогаются атомы,
Белым вихрем взметая дома.
Как безумные мельницы,
Машут войны крылами вокруг.
Где ж ты, иволга, леса отшельница?
Что ты смолкла, мой друг?

Окруженная взрывами,
Над рекой, где чернеет камыш,
Ты летишь над обрывами,
Над руинами смерти летишь.
Молчаливая странница,
Ты меня провожаешь на бой,
И смертельное облако тянется
Над твоей головой.

За великими реками
Встанет солнце, и в утренней мгле
С опаленными веками
Припаду я, убитый, к земле.
Крикнув бешеным вороном,
Весь дрожа, замолчит пулемет.
И тогда в моем сердце разорванном
Голос твой запоет.

И над рощей березовой,
Над березовой рощей моей,
Где лавиною розовой
Льются листья с высоких ветвей,
Где под каплей божественной
Холодеет кусочек цветка,—
Встанет утро победы торжественной
На века.
1946

x x x

Во многом знании — немалая печаль,
Так говорил творец Экклезиаста.
Я вовсе не мудрец, но почему так часто
Мне жаль весь мир и человека жаль?

Природа хочет жить, и потому она
Миллионы зерен скармливает птицам,
Но из миллиона птиц к светилам и зарницам
Едва ли вырывается одна.

Вселенная шумит и просит красоты,
Кричат моря, обрызганные пеной,
Но на холмах земли, на кладбищах вселенной
Лишь избранные светятся цветы.

Я разве только я? Я — только краткий миг
Чужих существований. Боже правый,
Зачем ты создал мир, и милый и кровавый,
И дал мне ум, чтоб я его постиг!
1957

Читая стихи

Любопытно, забавно и тонко:
Стих, почти непохожий на стих.
Бормотанье сверчка и ребенка
В совершенстве писатель постиг.

И в бессмыслице скомканной речи
Изощренность известная есть.
Но возможно ль мечты человечьи
В жертву этим забавам принесть?

И возможно ли русское слово
Превратить в щебетанье щегла,
Чтобы смысла живая основа
Сквозь него прозвучать не могла?

Нет! Поэзия ставит преграды
Нашим выдумкам, ибо она
Не для тех, кто, играя в шарады,
Надевает колпак колдуна.

Тот, кто жизнью живет настоящей,
Кто к поэзии с детства привык,
Вечно верует в животворящий,
Полный разума русский язык.
1948

x x x

Где-то в поле возле Магадана,
Посреди опасностей и бед,
В испареньях мёрзлого тумана
Шли они за розвальнями вслед.
От солдат, от их лужёных глоток,
От бандитов шайки воровской
Здесь спасали только околодок
Да наряды в город за мукой.
Вот они и шли в своих бушлатах –
Два несчастных русских старика,
Вспоминая о родимых хатах
И томясь о них издалека.
Вся душа у них перегорела
Вдалеке от близких и родных,
И усталость, сгорбившая тело,
В эту ночь снедала души их,
Жизнь над ними в образах природы
Чередою двигалась своей.
Только звёзды, символы свободы,
Не смотрели больше на людей.
Дивная мистерия вселенной
Шла в театре северных светил,
Но огонь её проникновенный
До людей уже не доходил.
Вкруг людей посвистывала вьюга,
Заметая мёрзлые пеньки.
И на них, не глядя друг на друга,
Замерзая, сели старики.
Стали кони, кончилась работа,
Смертные доделались дела...
Обняла их сладкая дремота,
В дальний край, рыдая, повела.
Не нагонит больше их охрана,
Не настигнет лагерный конвой,
Лишь одни созвездья Магадана
Засверкают, став над головой.
1956

Прощание с друзьями

В широких шляпах, длинных пиджаках,
С тетрадями своих стихотворений,
Давным-давно рассыпались вы в прах,
Как ветки облетевшие сирени.

Вы в той стране, где нет готовых форм,
Где всё разъято, смешано, разбито,
Где вместо неба — лишь могильный холм
И неподвижна лунная орбита.

Там на ином, невнятном языке
Поёт синклит беззвучных насекомых,
Там с маленьким фонариком в руке
Жук-человек приветствует знакомых.

Спокойно ль вам, товарищи мои?
Легко ли вам? И всё ли вы забыли?
Теперь вам братья — корни, муравьи,
Травинки, вздохи, столбики из пыли.

Теперь вам сестры — цветики гвоздик,
Соски сирени, щепочки, цыплята...
И уж не в силах вспомнить ваш язык
Там наверху оставленного брата.

Ему ещё не место в тех краях,
Где вы исчезли, лёгкие, как тени,
В широких шляпах, длинных пиджаках,
С тетрадями своих стихотворений.
1952



Борис Пастернак


 Ветер

Я кончился, а ты жива.
И ветер, жалуясь и плача,
Раскачивает лес и дачу.
Не каждую сосну отдельно,
А полностью все дерева
Со всею далью беспредельной,
Как парусников кузова
На глади бухты корабельной.
И это не из удальства
Или из ярости бесцельной,
А чтоб в тоске найти слова
Тебе для песни колыбельной.

1953


Во всем мне хочется дойти
До самой сути.
В работе, в поисках пути,
В сердечной смуте.

До сущности протекших дней,
До их причины,
До оснований, до корней,
До сердцевины.

Всё время схватывая нить
Судеб, событий,
Жить, думать, чувствовать, любить,
Свершать открытья.

О, если бы я только мог
Хотя отчасти,
Я написал бы восемь строк
О свойствах страсти.

О беззаконьях, о грехах,
Бегах, погонях,
Нечаянностях впопыхах,
Локтях, ладонях.

Я вывел бы ее закон,
Ее начало,
И повторял ее имен
Инициалы.

Я б разбивал стихи, как сад.
Всей дрожью жилок
Цвели бы липы в них подряд,
Гуськом, в затылок.

В стихи б я внес дыханье роз,
Дыханье мяты,
Луга, осоку, сенокос,
Грозы раскаты.

Так некогда Шопен вложил
Живое чудо
Фольварков, парков, рощ, могил
В свои этюды.

Достигнутого торжества
Игра и мука –
Натянутая тетива
Тугого лука.

1956


Быть знаменитым некрасиво.
Не это подымает ввысь.
Не надо заводить архива,
Над рукописями трястись.

Цель творчества – самоотдача,
А не шумиха, не успех.
Позорно, ничего не знача,
Быть притчей на устах у всех.

Но надо жить без самозванства,
Так жить, чтобы в конце концов
Привлечь к себе любовь пространства,
Услышать будущего зов.

И надо оставлять пробелы
В судьбе, а не среди бумаг,
Места и главы жизни целой
Отчеркивая на полях.

И окунаться в неизвестность,
И прятать в ней свой шаги,
Как прячется в тумане местность,
Когда в ней не видать ни зги.

Другие по живому следу
Пройдут твой путь за пядью пядь,
Но пораженья от победы
Ты сам не должен отличать.

И должен ни единой долькой
Не отступаться от лица,
Но быть живым, живым и только,
Живым и только до конца.

1956


            Июль

По дому бродит привиденье.
Весь день шаги над головой.
На чердаке мелькают тени.
По дому бродит домовой.

Везде болтается некстати,
Мешается во все дела,
В халате крадется к кровати,
Срывает скатерть со стола.

Ног у порога не обтерши,
Вбегает в вихре сквозняка
И с занавеской, как с танцоршей,
Взвивается до потолка.

Кто этот баловник-невежа
И этот призрак и двойник?
Да это наш жилец приезжий,
Наш летний дачник-отпускник.

На весь его недолгий роздых
Мы целый дом ему сдаем.
Июль с грозой, июльский воздух
Снял комнаты у нас внаем.

Июль, таскающий в одеже
Пух одуванчиков, лопух,
Июль, домой сквозь окна вхожий,
Всё громко говорящий вслух.

Степной нечесаный растрепа,
Пропахший липой и травой,
Ботвой и запахом укропа,
Июльский воздух луговой.

1956


            Хлеб

Ты выводы копишь полвека,
Но их не заносишь в тетрадь,
И если ты сам не калека,
Ты должен был что-то понять.

Ты понял блаженство занятий,
Удачи закон и секрет.
Ты понял, что праздность проклятье
И счастья без подвига нет.

Что ждет алтарей, откровений,
Героев и богатырей
Дремучее царство растений,
Могучее царство зверей.

Что первым таким откровеньем
Остался в сцепленьи судеб
Прапращуром в дар поколеньям
Взращенный столетьями хлеб.

Что поле во ржи и пшенице
Не только зовет к молотьбе,
Но некогда эту страницу
Твой предок вписал о тебе.

Что это и есть его слово,
Его небывалый почин
Средь круговращенья земного,
Рождений, скорбей и кончин.
1956

------------------------------------------

Константин Симонов

***

Жди меня, и я вернусь.
Только очень жди,
Жди, когда наводят грусть
Желтые дожди,
Жди, когда снега метут,
Жди, когда жара,
Жди, когда других не ждут,
Позабыв вчера.
Жди, когда из дальних мест
Писем не придет,
Жди, когда уж надоест
Всем, кто вместе ждет.
Жди меня, и я вернусь,
Не желай добра
Всем, кто знает наизусть,
Что забыть пора.
Пусть поверят сын и мать
В то, что нет меня,
Пусть друзья устанут ждать,
Сядут у огня,
Выпьют горькое вино
На помин души...
Жди. И с ними заодно
Выпить не спеши.
Жди меня, и я вернусь,
Всем смертям назло.
Кто не ждал меня, тот пусть
Скажет: — Повезло.
Не понять, не ждавшим им,
Как среди огня
Ожиданием своим
Ты спасла меня.
Как я выжил, будем знать
Только мы с тобой,-
Просто ты умела ждать,
Как никто другой.

***

В чужой земле и в городе чужом
Мы наконец живем почти вдвоем,
Без званых и непрошеных гостей,
Без телефона, писем и друзей.
Нам с глазу на глаз можно день прожить
И, слава богу, некому звонить.
Сороконожкой наша жизнь была,
На сорока ногах она ползла.
Как грустно — так куда-нибудь звонок,
Как скучно — мигом гости на порог,
Как ссора — невеселый звон вина,
И легче помириться вполпьяна.

В чужой земле и в городе чужом
Мы наконец живем почти вдвоем.
Как на заре своей, сегодня вновь
Беспомощно идет у нас любовь.
Совсем одна от стула до окна,
Как годовалая, идет она
И смотрим мы, ее отец и мать,
Готовясь за руки ее поймать.
Мир держится на добрых людях.
Не на агрессии и зле.
И если доброты не будет,
То ничего не будет на земле.


Александр Деменьтьев

Мир держится на состраданьи,
А не на важности пустой.
 Вот кто-то свет потёмкам дарит,
Чтоб озарить жизнь красотой.
Мир держится на милосердьи,
А не на выгоде и лжи.
Никто из нас не минёт смерти,
А потому добро творить спеши.
Быть может, это всё наивно.
Но вижу я в который раз,
Как над землёй бушуют ливни,
 Чтоб смыть скопившуюся грязь.
И наше Время чистить надо —
Скопилось столько в нём дерьма —
Насилья, лжи, вражды и смрада,
Что скоро все сойдём с ума.
Так пусть в нас совесть не убудет
 И правда не сорвётся вниз…
 Мир держится на мудрых людях,
Как держится при солнце жизнь.


Юлия Друнина

И откуда
 Вдруг берутся силы
 В час, когда
В душе черным-черно?.
Если б я
Была не дочь России,
Опустила руки бы давно,
 Опустила руки
В сорок первом.
 Помнишь? Заградительные рвы,
Словно обнажившиеся нервы,
Зазмеились около Москвы.
Похоронки,
Раны,
Пепелища…
Память,
Душу мне
Войной не рви,
Только времени
Не знаю чище
И острее
К Родине любви.
Лишь любовь
Давала людям силы
 Посреди ревущего огня.
 Если б я
 Не верила в Россию,
 То она
 Не верила б в меня.

Белла Ахмадулина

По улице моей который год
 звучат шаги — мои друзья уходят.
 Друзей моих медлительный уход
 той темноте за окнами угоден.

Запущены моих друзей дела,
 нет в их домах ни музыки, ни пенья,
и лишь, как прежде, девочки Дега
 голубенькие оправляют перья.

Ну что ж, ну что ж, да не разбудит страх
 вас, беззащитных, среди этой ночи
. К предательству таинственная страсть,
 друзья мои, туманит ваши очи.

О одиночество, как твой характер крут!
 Посверкивая циркулем железным,
 как холодно ты замыкаешь круг,
 не внемля увереньям бесполезным.

Так призови меня и награди!
Твой баловень, обласканный тобою,
утешусь, прислонясь к твоей груди,
умоюсь твоей стужей голубою.

Дай стать на цыпочки в твоем лесу,
 на том конце замедленного жеста
 найти листву, и поднести к лицу,
и ощутить сиротство, как блаженство.

Даруй мне тишь твоих библиотек,
твоих концертов строгие мотивы,
и — мудрая — я позабуду тех,
кто умерли или доселе живы.

И я познаю мудрость и печаль,
 свой тайный смысл доверят мне предметы.
 Природа, прислонясь к моим плечам,
 объявит свои детские секреты.

И вот тогда — из слез, из темноты,
 из бедного невежества былого
 друзей моих прекрасные черты
 появятся и растворятся снова.
1959

Евгений Евтушенко


Не понимать друг друга страшно —
не понимать и обнимать,
 и все же, как это ни странно,
но так же страшно, так же страшно
во всем друг друга понимать.

Тем и другим себя мы раним.
 И, наделен познаньем ранним,
я душу нежную твою
 не оскорблю непониманьем
и пониманьем не убью.

Вероника Тушнова


Не отрекаются любя.
Ведь жизнь кончается не завтра.
 Я перестану ждать тебя,
а ты придешь совсем внезапно.
А ты придешь, когда темно,
когда в стекло ударит вьюга,
когда припомнишь, как давно
 не согревали мы друг друга.
И так захочешь теплоты,
 не полюбившейся когда-то,
что переждать не сможешь ты
 трех человек у автомата.
И будет, как назло, ползти
 трамвай, метро, не знаю что там.
И вьюга заметет пути
на дальних подступах к воротам…
А в доме будет грусть и тишь,
 хрип счетчика и шорох книжки,
когда ты в двери постучишь,
взбежав наверх без передышки.
За это можно все отдать,
 и до того я в это верю,
 что трудно мне тебя не ждать,
 весь день не отходя от двери.


Роберт Рождественский

Кладбище под Парижем

Малая церковка. Свечи оплывшие.
Камень дождями изрыт добела.
 Здесь похоронены бывшие. Бывшие.
Кладбище Сан-Женевьев-де-Буа.
 Здесь похоронены сны и молитвы.
Слезы и доблесть. «Прощай!» и «Ура!».
 Штабс-капитаны и гардемарины.
 Хваты полковники и юнкера.
 Белая гвардия, белая стая.
Белое воинство, белая кость…
 Влажные плиты травой порастают.
 Русские буквы. Французский погост…
 Я прикасаюсь ладонью к истории.
 Я прохожу по Гражданской войне..
 Как же хотелось им в Первопрестольную
 Въехать однажды на белом коне!..
 Не было славы. Не стало и Родины.
Сердца не стало. А память — была..
 Ваши сиятельства, их благородия —
Вместе на Сан-Женевьев-де-Буа.
 Плотно лежат они, вдоволь познавши
 Муки свои и дороги свои.
Все-таки — русские. Вроде бы — наши.
Только не наши скорей, А ничьи…
 Как они после — забытые, бывшие
 Все проклиная и нынче и впредь,
 Рвались взглянуть на неё — Победившую,
пусть непонятную, Пусть непростившую,
 Землю родимую, и умереть…
 Полдень. Березовый отсвет покоя.
 В небе российские купола.
И облака, будто белые кони,
 Мчатся над Сан-Женевьев-де-Буа.

Так называемый «земной» подход к поэзии любят, и поныне, редакторы литературных журналов, организаторы различных литературных мероприятий и проектов, литературные критики, ну и конечно, многочисленные читатели понаслышке. Вот, например, некоторые  стихи современных поэтов, опубликованные не так давно в журналах «Новый мир», «Знамя»:

Андрей Гришаев
 
Вдалеке, не разглядеть лица...

«Вдалеке, не разглядеть лица,
Где мудрец похож на подлеца,
Где с улыбкой прапор убиенный
Думает, что он военнопленный,
Но войска союзников уже
На последнем, ближнем рубеже.
Вдалеке, у самого конца,
Где подлец похож на мудреца,
Где мертвец, в уме военнопленный,
Спит и видит близкие огни,
А союзники стоят над убиенным
И молчат, уходят прочь они.
Вдалеке, где не бывал мудрец,
И подлец куда не замахнулся,
Ночью белой вдруг встаёт мертвец
И молчит. Он только что проснулся.
Перед ним — холодная стена,
Тихо расступается она»
Белое море
«Белое море. Колючий песок.
Лето от осени на волосок.
Медленных барж неживые огни,
Мы на причале одни.
Ты наблюдала, и я наблюдал
Дробной луны вертикальный овал.
Слева от бухты чернели склады,
В воздухе запах железной воды.
Мы изменить ничего не могли.
Лето распалось, исчезло вдали,
Осень молчала — я тоже молчал.
Билась вода о причал».
Про любовь
«Седина в голову, а бес в ребро,
И по снегу рыхлому летним шагом
Он в своё замшелое идёт бюро
К Леночке и диким уже бумагам.
Песенка, как водится, про любовь.
Инженер, негордый отец семейства,
Учащённо дышит. Играет кровь.
Леночка слетает, как ангел детства.
“Почему, — он думает, — так всегда,
Когда жил и прожил свои две трети —
Непременно въедет в тебя беда?
Как же Надя и как же дети?”
С Леночкой обнявшись, ныряя в снег
И снежки лепя, хохоча неслышно,
Он уже планирует свой побег,
Обречённо думая: “Третий — лишний”.
А потом, в тепле выходного дня
Он в смятенье к Чехову припадает
И решает: “Это — не про меня”
И всё злее дальше его читает.

***

Кошка в доме появилась,
Просто села и сидит.
Тонкой лапкою умылась,
В сторону мою глядит.
Как вести себя — не знаю.
Как лежал — так и лежу,
Невнимательно читаю,
На животное гляжу.
Разве что-то изменилось,
В смысле, есть ли смысл в том:
“Кошка в доме появилась”.
Я не знаю, что потом.
Надо бы еды насыпать,
Надо бы ей имя дать.
Может, праздник. Может, выпить.
Может быть, гостей позвать.
Там, где раньше пусто было,
Стало мягко и светло.
Умываешься без мыла,
Выгибаешься тепло...

Вот ещё пример «поэтизированных рассказов о земных делах». Из февральского номера журнала «Знамя» за 2020 год:

Алексей Пурин
Стрельна

Ты купался в Стрельне в былые годы,
а теперь туда и не сунешь нос.
Стало меньше, как не верти, погоды.
Но прожиточный минимум, да, возрос.

Загорал со студентками там, флиртуя,
(пролетело полвека — нет, сорок лет)
где теперь, должно быть, торчит статуя —
кифаред-мусагет-дорифор-атлет...

Винотека там нынче, пинакотека,
глиптотека, библиотека там, —
не какая-то блоковская аптека,
чтоб в неё захаживал всякий хам.

Ни гулящих дев, ни курсантов пьяных
у дворца — охрана да этикет...
Завалялось, может? Пошарь в карманах...
Ничего, кроме дырок, в карманах нет».

* * *
                           Deus conservat omnia

«Всё сохраняется — гербарий
и драгоценный саркофаг,
дивидиромы дивных арий,
мыслехранилища бумаг,
секрет желёз, секреты наций,
и сталактит, и сталагмит,
инскрипты, перечни реляций...
Лишь душу Бог не сохранит...

Бог сохраняет всё — руины
Равенны, Рима, гул Ла-Скал,
громады гор, простор долины,
холмы Тосканы, что искал
в тоске, не дочитав Назона...
Души же призрачны черты —
хранить их Богу нет резона.
За душу отвечаешь ты.



Примеры поэзии, в основе которой так называемый «земной» подход, можно было бы приводить ещё очень и очень долго. Великое множество прекрасных или просто добротных, ладно скроенных стихотворений, со своими особенностями поэтики, с большей или меньшей силой художественности, создано многими русскими поэтами разных времён и различных судеб. Все эти стихи — написаны талантливыми в поэзии людьми и людьми талантливыми в намерениях или в прозе; многие произведения «земного» подхода выстраданы, написаны что называется на одном дыхании, с великой верой в силу и нежность поэтического слова. Пронзительны и задушевны, искренни и доступны для самого обыкновенного восприятия; все стихи «достаточно прожарены», «удобоваримые», это готовые для употребления «поэтические блюда» или полуфабрикаты для разогрева нетерпеливыми на переживания и ощущения читателями с минимальными или средними «кулинарно-поэтическими» способностями и умеренным здоровым аппетитом к прекрасному! Многие из творений в рамках «земного» подхода  пронизаны искренним чувством сопереживания, обогащены авторским опытом; все «земные» стихи чрезвычайно близки человеку, всем сердцем проживающему и переживающему человеческую жизнь.



 


«Земной» подход к поэзии охватывает, на мой взгляд, не менее 99 % числа всех поэтов и не менее 99% объёма ими написанного. Целые поколения воспитаны на этом уникальном массиве произведений русской поэзии. Гражданственность и злободневность, задушевные краткие и длинные истории, выдуманные и реальные, «о том, как дело было», а также морализованные мини сюжеты о том, «как надо и как не стоит жить на земле», кроме того: человеческие чувства в диапазоне от любви до ненависти, ещё больше экскурсы в историю, в воспоминания, усиленные поэтической формой выражения, а также поэтические отклики на происходящее, художественные описания явлений природы, погоды, плюс к этому, философствования на темы «вечных истин»,  — всё это вотчина «земных» произведений.
Главенство содержания над формой, главенство действия над бездействием, главенство определённости над неопределённостью, главенство насущного над вечным — характерно для «земного» подхода к поэзии.

В отличии от посредственных или бездарных произведений, или от бесчисленных стишков, произведения «земной поэзии» - выверены или дисциплинированы в слове, строго соблюдают правила управления русской речью, поистине оригинальны в метафорах, обладают образностью, а не фигуральностью речи, их темы не случайны, но продуманы и выстраданы, подчас, всею предшествующей жизнью поэта; их произведения отзываются лучшими образцами русской и мировой поэзии. «Земные» стихи не означают «приземлённые», их написали поэты — то есть, граждане поэзии или люди, преодолевшие в себе : прозаичность и недисциплинированность в строке; заплатившие огромную моральную цену за «право на строчки». Их слова, как писала Марина Цветаева измеряются «на вес крови». А вот посредственные или поверхностные произведения измеряются тоннами на вес макулатуры.


О посредственном (куда же без него!) :

Посредственное доминирует, хозяйничает, господствует в нашей современности, как ни в одной другой, как никогда прежде. Посредственное востребовано, поскольку посредственной, то есть поверхностной стала вся современная жизнь. К массовым посредственным авторам присоединяются массовые посредственные читатели, критики, редакторы, литераторы. Постараюсь напомнить вам основные признаки или черты посредственного.

Примеры посредственных стихотворений :

Вот несколько свеженьких, уже этого 2020 года стихотворений —  авторов, которые заняли первые три места по итогам ежегодной премии «Поэт года» в 2018 году по версии сайта «Стихи.ру».

Александр Рудт
(победитель,  первая премия 2018 года, в рамках проекта «Поэт года» по версии сайта «Стихи.ру
)

 
 *  *  *

   « охреневая  от  ненужных  дел,
    онемевая  от  открытий  в  прошлом,-               
    давно  всю  жизнь  перечеркнуть  хотел -
    и  всё  с  нуля…  вздохнул :  и  это  пОшло,
    звезда  и  крест,  и  мартовский  ручей –
    под  чем  живу,  чем  околдован  с  детства, -
    сквозь  листопад,  сквозь  суету  грачей –
    гипноз ?  обманка ?  генное   наследство ?
    храним,  раним,  доверчив  и  влеком,
    /роскошный  ветер  купы  приминает../
    уже  с  горы,  ещё  не  кувырком,
    всё  прощено,  а понято  ль? – кто  знает...»
                17  мая 17

Я определяю это стихотворение, как посредственное, как лишённое дара слова. Дар слова — это божественный дар или дар свыше — писать именно поэзию, а не просто авторские мысли и чувства, авторскую «душевность» построчно в столбик. Это стихотворение лишено поэзии : здесь нет поэзии не только в исполнении, но и в замысле. Это стихотворение написал «прозаик», не поэт. Поэт видит по-другому, поэт видит — другое. В этом стихотворении есть слова, но нет Слова. Есть слова, которые помогают автору передать его прозаические мысли и чувства —  и записать их в столбик, используя форму поэзии. В этом стихотворении есть слова, которые, по-отдельности и в сочетаниях, прозаичность авторского мышления превращают в прозу рифмованную, но нет «Слова» или нет ПОЭЗИИ —  того особого состояния сознания и речи, которые кардинальным образом отличаются от любой, даже самой интересной, самой талантливой, самой наболевшей прозы; которые создают иную реальность  — от замысла до послезвучия. Запись прозы в столбик, с разделением на строчки, укороченные и кое-как созвучные в окончаниях — ещё не делает её поэзией.

Итак, наметились, как минимум, два широко распространённых признака посредственного :

1. прозаичность восприятия мира самого автора (прозаичность замысла)
2. прозаичность самого текста (заимствование поэтической формы : в столбик, построчно, укороченно, с рифмовкой окончаний)

В данном случае, прозаичность замысла я вижу в том что именно у автора «наболело» : автор устал от собственной прозы жизни и она же, на глазах у читателей, победила его, его же собственным языком победила, в его же собственном стихотворении: пока он «охреневал» и «онемевал», пока он «хотел» и начинал «всё с нуля» - промелькнула НИ О ЧЁМ одна треть стихотворения.  Треть жизни стиха прошла — и ...сплошная проза : напиши эти же строчки не в столбик, но обыкновенными предложениями и получишь обыкновенное начало обыкновенного разговора о том, «как дело было», о том о сём... Однако, оставшиеся две трети стихотворения, которые, по идее, должны как-то противостоять прозе жизни — чрезвычайно беспомощны в языке, слова какого-то мышиного цвета, а словечки : «звезда», «крест», «мартовский ручей», выстроившись в линию строки, они, как лебедь, рак и щука в басни Крылова, тянут текст в разные стороны и не тянут на реальную альтернативу «охреневанию» автора от ненужных дел,  не являют собою гармонии. Это слова для связки слов, не более того. «Ненужные дела» заменены на «ненужные слова». Какая-такая «звезда», какой-такой «крест», и «мартовский ручей», который, видимо, лучше ручья «апрельского»? Словосочетание, особенно в поэзии, особенно ключевое — это маленькая команда, в которой нет «случайных» или туманных, ничего не выражающих «слов-игроков», например, авторский «мартовский» ручей — по-определению фальшивка, поскольку, эпитет «мартовский» не приносит «ручью» значимости, с таким же успехом, ручей мог быть в этой строке — апрельский, майский. Даже если автор стишка и подразумевал что-то — выразить это «что-то» не сумел. Вот это неумение выразить себя в ограниченном словесном пространстве поэтической формы и называется —  отсутствие поэтического дара слова или неимущесть в поэзии. Даже выражение «мартовский кот»,  значительнее, потому что в нём слова помогают, усиливают, уточняют одно другое. Через такое словосочетание можно, например, донести определённую громогласность, если таковая могла бы понадобиться.

И далее по тексту, оставшиеся строчки — что в них собственно поэтического? Идёт обыкновенное перечисление или «кучемала» выстроенная в линию : от листопада до «генного наследства». И каждое из этих слов, расположенное в обыкновенной очереди перечисления, остаются просто словами-словечками, как спички не зажжённые, лежат плотненько в коробке текста, и сколько не выкладывай из этих спичек слова, огня не возникает. В моём прозаическом впечатлении от прочитанного, ей богу, больше выразительности, чем в этом наборе лоскутов, сшитых автором белыми нитками.

Сколько не сшивай «роскошный ветер», приминающий купы с тем, что автор «храним, раним.. и влеком.. и ещё не кувырком» или с тем что «всё прощено»  — ткани, полотна, словесного орнамента не получишь!

Вот и ещё один возникает признак посредственного:  немощность выразительных средств языка. Эпатажа, краснобайства, от которого читатель «охреневает» понемногу, пожалуй, — хватает, а художественности, чарующего слова, изобразительного слова — днём с огнём не найдёшь в посредственных произведениях.


Кира Данилянц
(лауреат, вторая премия 2018 года, в рамках проекта «Поэт года» по версии сайта Стихи.ру)


Кто ты не есть

«Непосильная ноша - быть кем-то, кто ты не есть,
И в чужую узкую шкуру пытаться влезть,
И с досады себя не любить и других людей.
И, конечно, было бы проще себя простить
За тяжелое тело, что вечно с собой носить,
Но сидишь на проклятой диете который день.

Непосильная ноша - тяжелый гранит наук,
И, пройдя все муки, с тоской замечаешь вдруг
Ты отчаянный мрак, там где чаялся знания свет.
И, конечно, было бы проще себя жалеть
За ленивый разум, что знания спешит стереть.
Но зубришь опять как в последнюю ночь студент.

Непосильная ноша - рюкзак за твоей спиной
И отвесные скалы, встающие перед тобой.
И вопрос безмолвный - зачем это все сдалось.
И, конечно, было бы проще совсем не встать,
Чтобы вечной борьбы с невозможным не проиграть,
Но ты ставишь ногу на выступ и на авось.

И доколе прочен твой позвоночный нерв
Ты упрямо лезешь, трудности перетерпев,
В своей узкой шкуре и со своей башкой.
И цепляясь крепко за каждый ничтожный шанс,
Поднимаясь выше, видишь в который раз,
Что тот, кем ты не был, стал понемногу тобой»

 Строчки этого опуса в столбик «со своей узкой шкурой и со своей башкой» символизируют массовое косноязычие, как главную черту российского современного мира. Наша многострадальная территория упадка, наша арена для массовых зрелищ разбазарила весь  предшествующий багаж культуры, весь поэтический опыт, весь состав читателей, весь поэтический образ мысли и поэтическое ви'дение.

«Язык домохозяйки» этого стишка и весь «домострой мысли» автора настолько далёк от поэзии, насколько это возможно, дальше, кажется, уже некуда, хотя в мире посредственных авторов и посредственных читателей, то есть в мире неимущих в поэзии людей, наверняка, ещё и не такое встречается.

Возможно, моя пародия лучше любых разъяснений поможет понять степень посредственности этого стишка :

Пародия называется:

«Кто ты не ест»


Непосильная ноша — быть с пакетом муки в руках,
Как в чужую узкую сумку пытаться влезть.
И с досады себя не любить и других людей
И, конечно, было бы проще гречку купить,
Чем гранитный пакет муки с собою носить,
Но проклятой сидишь на диете который день.

Непосильная ноша — тяжёлый чугунный круг,
И пройдя все муки, муку замечаешь вдруг
Ты не чаяла замуж, где чаялся свет подруг.
И, конечно, было бы проще с тефлоном, но
Сковородка такая, привыкла я к ней давно
И стою, как доцент, и лениво смотрю в окно.

Непосильная ноша — мешочек с мукою той.
И отвесные скулы, встающие предо мной,
Стены микрорайона — зачем это всё сдалось!
И, конечно, было бы проще не покупать,
Чтобы вечной борьбы с блинами не проиграть,
Но ты ставишь ногу : на авоську и на авось

И до Коли идёшь, доколе прочен надбровный горб,
Ты упрямо лезешь, трудности претерпев,
В своей узкой башке и со шкурой широкой своей.
И цепляясь крепко за каждый ничтожный блин,
Пережёвывая, смекаешь, однако, в который раз,
Что то, что не было гречкой, всё-таки было мукой.

Анна Арканина
(лауреат, обладательница третьей премии 2018 года Премии «Поэт года» по версии сайта «Стихи.ру»)

Человек. Перрон. Птицы

«чемодан перспектива перрон
человек не уехал пока
тает небо на радужках крон
караваны идут облака

человек ещё жив и здоров
он берет бутерброд и коньяк
в привокзальном кафе за порог
он выходит курить не взатяг

сколько жизни ещё про запас
сколько ветра попутного впрок
бросить все и уехать сейчас
паровоз серебрится гудок

человек не уходит в запой
ему в общем и тут зашибись
курит долго одну за одной
и шугает слетевшихся птиц»

Посредственное — это плохо скроенная речь — плохо скроенный костюм-замысел из «несгибаемой» словесной ткани, годной для пожарного (шланга). Это СМС-ка, записанная в столбик. Это язык, сигнал для появления которого посылает не головной, а спинной мозг. Посредственное  — это реализация принципа: «как думаю, так и говорю», «что хочу, то и говорю». Посредственное «шугает» слетевшихся читателей «небом, которое тает на радужках крон». Трагедия в симбиозе: пишущий разглядел у крон «радужки» и процесс «таяния» на них неба, а читающий (зачастую, такой же пописывающий, но о своих «радужках»), не знает, не помнит образов поэзии прошлого, он уже привык к белиберде, ему всё «зашибись», и рассказик за рассказиком, проза за прозой, вульгарность за вульгарностью, дурь за дурью — приобретают статус поэзии...


 P.S. Неправильно судить по отдельным стихотворениям о всём потенциале поэта, но можно оценить  присутствие или отсутствие дара слова, или поэзии, как таковой, — в данных конкретных стихотворениях.
В этих стихотворениях — дар слова, на мой взгляд, отсутствует.


Сто стихотворений отобрали так называемые эксперты в длинный список Премии «Поэзия» 2019 в номинации «Стихотворение года». Мой детальный  Критический анализ этой сотни стихотворений — читайте на моём сайте, а пока:

Вот, например, какие строчки встретились при прочтении стихотворений этого списка:

«Ночь вепрем семенит к зауженной звезде» (Богдан Агрис)
«Вытянет узорчатый внутренний ремень» (Анна Аркатова)
«На причале корабль ползёт» (Вадим Банников)
«В горечь речь простокваши исполнилась квази смысла» Полина Барскова
«Горьковатой тёмноязыкой унылозадой» Полина Барскова
«ума бывает далеко раскинутая сеть» Василий Бородин
«рубашки хаки, грозный секс на марше» Алла Боссарт
«вот борщ не сварила ни разу стихи я так и пишу всё время» Ольга Брагина
«психиатрическая больница имени Ганушкина за окном» Ольга Брагина
«нет не отдам свою страну которую обнимаю когда сплю никому» Ксения Букша
«Дети выходят из школы с горбами смысла на разноцветных куртках пинают снежные черепа» Игорь Булатовский
«Мослы света под стеной супермаркета» Игорь Булатовский
«частым сердцем стучать в берюзовые яйца,
Синим глазом держать на оси свой простор» Игорь Булатовский
«Пошла бы в рост экономика, взлетев на процентов триста» Дмитрий Быков
«И понял Изя, столетний Изя, тараща зенки» Дмитрий Веденяпин
«Внутри себя я ощущаю мебель
Хромающий двуногий табурет» Алина Витухновская
«Как погремушки кости на соплях» Алина Витухновская
«плыл мотылёк Ганс Христиан, цветы целуя и не ведая беды» Владимир Гальдесман
«...божье коровке в насекомый храм брелось» Владимир Гальдесман
«ради поругания ментов выдвинулись против капитала» Дмитрий Гаричев
«кто бы хотел склеиться из кусочков земли вывернутых червями» Анна Глазова
«Мёртвым алмазом рухнул к твоим ногам» Григорий Горнов
«И лес зашумел, заштрихованный помехами голограмм» Григорий Горнов
«Выплывает родной овал, так во сне на тебя похожий» Андрей Грицман
«С паническими гладиолусами» Андрей Гришаев
«Друзей его летающие личики» Андрей Гришаев
«с глаз смахну, оботру с лица... неопознанные тельца» Юрий Гуголев
«отсутствие признания в апатии сердечного капитала аппарата вращения крови внутри» Илья Данишевский
«вены из которой ты лакаешь от голода собственную кровь наказание за ритмичные опечатки в смс» Илья Данишевский
«разевает скрипучий рот и произносит МИР» Еггана Джаббарова
«Бог говорит Гагарину: Юра, теперь ты в курсе..» Анна Долгарёва
«Всем человечьим адовым колхозом … мы надоели бабочкам, стрекозам» Ирина Евса
«Движения арестанта медлительны как у хирурга проводящего операцию на открытом сердце собственной
дочери под водой со связанными руками бритвенным лезвием» Андрей Егоров
«я этот лес целую в листья, корешки и губы» Максим Жегалин
«и что заставляло так прыгать капли лягушками на капот поздней открывалось на в клюве цапли «Массандры» набравшей в рот» Сергей Золотарёв
«Мы живём... добывая роуминг, пестуя закрома» Александр Кабанов
«розой обвившей пылающий крест, побеждены немота и бессмыслица» Катя Капович
«Спинки к земле, кверху брюшки — летят довольные курицы-подружки» Алёна Каримова
«Забытый за давностью лет, чей-то знакомый, костями гремящий скелет» Светлана Кекова
«рассиялось бельмо луны ртутным светом
«Отшатывался я, но после вслед тебе шагал» Всеволод Константинов
«тело без органов попав в секонд-хенд становится коллективным телом» Владимир Коркунов
«буквы свистят у виска» Андрей Коровин
«Может ли волк быть её неотчуждённый труд в значении «трудный». Всего не расскажешь...»
Елена Костылёва
«в первую брачную ночь прабабушка достала из-под юбки кухонный нож...» Ирина Котова
«...двое глухонемых красноречиво беседуют на своём секретном наречии...» Владимир Кочнев
«снег притворился добрым, ходит, искрится ртом» Денис Крюков
«со стивом джобсом вдаль пойдёт аллеей» Инга Кузнецова
«мой папа был мужчина в цвете сил... и джинсы белоснежные носил» Дана Курская
«парой строк, куда-нибудь да вписаться, расшибая лоб, матеря иное» Елена Лапшина
«Из какого палеополдня он тает, навстречу подробному выцветанию флага взаимности?» Денис Ларионов
«Главное чтобы ты не представлял Освенцим во время секса» Виктор Лисин
«сгустки и перепады для пешеходов, на перекрёстке приложенных к коже, нечаянно встретивших на изломе аккуратную кровь» Карина Лукьянова
«хоботки желания очищают поверхность голого тела» Мария Малиновская
«Где же капусница?  — Нетути» Григорий Медведев
«Я скажу тебе: капитализм свинья..» Кирилл Медведев
«когда я, мама, встану из могилы...живой  и нежный... то ты меня узнаешь?» Вадим Месяц
«Когда время ломит по осевой, чо может сделать ненужный атом — выиграть глоток сантиметров» Елена Михайлик
«куколку ночной стрельбы обнимать, баюкать...» Станислава Могилёва
«покрытая ржавчиной гидра зрения» Станислава Могилёва
«Ах если б не сияния на грани выгорания» Ирина Перунова
«мы любили родимые северные ады» Вера Полозкова
«Он увидит... отцветающий глаз» Евгения Риц
«когда старый кот на кухне грызёт сухой укром и плачет неясно... мы хотим друг друга убить» Галина Рымбу
«В тот момент, когда пишущий ищет слово, всяк обитатель дна ищет улова» Жанна Сизова
«завернув в своё сердце бум бум» Андрей Тавров
«Проза. Каша во рту. Не умею и немогу, не хочу учиться ничему..» Марина Тёмкина
«Моего друга тупо расстреляли» Елена Фанайлова
«бегает синекрылый прединфарктный заяц» П.И.Филимонов
«полости пустот... берут тебя в бессрочный оборот, впиваясь в сердце миллионом глаз...» Сергей Шестаков




 


Со-победитель Премии «Поэзия» за 2019 год в номинации «Стихотворение года»

Дмитрий Веденяпин

* * *

1

Тебя не будет, тебя не будет, тебя не будет, —
Подпрыгнул как-то в своей кроватке дошкольник Изя,
Ладошки взмокли, губа трясётся, глаза как блюдца,
Один на целом-прецелом свете во мраке жизни.
Настало утро, и мальчик Изя и все проснулись.
Вот солнце светит, вот папа ходит, вот мама гладит.
Ночные страхи вдруг расступились, перевернулись
В какой-то дикий теду бе нябет, теду бе нябет.

2

Однажды Изе приснилась птичка с часами в спинке.
Она сидела, потом вспорхнула и улетела,
И понял Изя, столетний Изя, тараща зенки,
Что худо дело, ох, худо дело, эх, худо дело.
Опять за горло его схватили железной хваткой,
Опять сверкнули в углу над шкафом клыки и когти.
Будь Изя прежним, подпрыгнул б снова в своей кроватке,
А этот просто, держась за сердце, привстал на локте.


Со-победитель Премии «Поэзия» 2019 года в номинации «Стихотворение года»:
Екатерина Симонова


Я была рада, когда бабушка умерла.

Сначала она начала задумываться, замолкать,
смотреть куда-то между нами,
потом каким-то последним усилием воли
возвращаться обратно.

Через месяц вдруг спросила маму:
«Что это за мальчик сидит на холодильнике?
Видишь, смеётся, хорошенький такой, светловолосый.
Смотри, смотри же — спрыгнул, побежал куда-то,
куда побежал?»

Назавтра увидела деда, молодого, весёлого,
наконец впервые через семнадцать лет после его смерти:
«Что за рубашка на тебе, Афанасий?
Я у тебя что-то не помню такой, я тебе такую не покупала».
Через пару дней напротив за столом
сидела её мачеха. Бабушка толкала мою мать в бок локтем:
«Оль, ничего не пойму — что она молчит и улыбается и молчит,
молчит и улыбается. Матрёна, да что с тобой?»

Через неделю людьми был полон дом.
Бабушка днём и ночью говорила только с ними, знакомыми нам,
ни разу нами не виденными, мёртвыми, довольными,
рассказывающими наперебой,
какой в этом году будет урожай,
как они рады встрече,
а что это за чёрный котёнок прячется в ванной?

При следующей нашей встрече не узнала меня,
как будто меня никогда и не было.

Перестала вставать, открывать глаза, только что-то шептала,
тихо, нехорошо так смеялась —
пустая оболочка, полная чужим духом, как дымом.
Это была не жизнь и не смерть, а что-то совсем чужое,
что-то гораздо хуже.

Потом перестала и смеяться.
Когда мы с мамой меняли простыни, пытались вдвоём её приподнять —
измучились, крошечное тело стало втрое тяжелее,
будто уже заживо пыталось уйти в землю,
стремилось к ней.

В день похорон мама первой пришла в бабушкину квартиру,
присела на кухне.
Рассказывала, что вдруг стало тихо,
потом вдруг ни с того, ни с сего
начали трещать обои по всем комнатам,
вдруг заскрипели, приближаясь, половицы в коридоре.
Но, слава богу, тут кто-то постучался в дверь.

Целовать покойницу в лоб никто не целовал:
тело начало неожиданно чернеть и разлагаться.
Говорят, переморозили в похоронном бюро.
Что-то, говорят, пошло не так.

Я не хочу об этом помнить.
Я всегда думаю об этом.
Ужасно скучаю.

В итоге
смерть даёт нам не меньше, чем жизнь:
законченный образ, историю,
которую нужно однажды рассказать,
чтобы не сойти с ума.

Треск обоев в пустой утренней квартире,
маленький-невидимый-смеющийся мальчик.

Что общего у этих двух стихотворений-победителей, кроме победы? Мой ответ — абсолютная, полноценная противоположность поэзии. Эти произведения записаны построчно, в столбик, то есть, они внешне похожи на поэзию, поскольку используют её форму, но поэзией не являются. Это проза. Два рассказика о том, как дело было. Первое произведение — это проза рифмованная. Второе — это проза не рифмованная, но записанная в столбик. В обоих случаях авторы подробно и последовательно перечисляют действия, рассказывают историю: действие за действием, шаг за шагом, строчка з строчкой, «дедка за репкой, бабка за дедкой...». Поэтическая форма, видимо, должна по замыслу поэтов-прозаиков помочь этим прозаическим опусам стать поэзией. И нашлось, судя по всему, немало литературизованных людей (прежде всего, оказавшихся в Жюри Премии), которые начисто позабыли признаки, прелесть и очарование поэзии, как таковой и на полном серьёзе причислили эту прозу к искусству поэзии. Вот такие итоги проекта длиною в год и есть, на мой взгляд, наглядное подтверждение современного упадка, стремительной деградации вкусов и представления о поэзии на всех уровнях: от рядового пишущего до рядового читающего. Этих «рифмованных прозаиков» по-ошибке всю жизнь печатают в литературных журналах в разделах «поэзия». Раньше были так называемые «толстые журналы» с авторитетным составом редакций. Сейчас у редакций этих журналов нет механизма поиска  талантов, всё сводится к предпочтениям. Журналы «оскудели, похудели на таланты», а чувства вкуса и стиля их редакторов растолстели до неприличия от питания словесными фастфудами.


Посредственное сходу понятно (и тем, приятно) практически каждому неимущему в поэзии читателю или читателям понаслышке. Посредственные стихотворцы лепят по-быстрому из глины штампов и шаблонов и навязчивых мотивчиков глиняные словесные фигурки стишков и весь этот лубок расхватывают и расхваливают многочисленные «туристы  по тайнам поэзии».

Вот, например, несколько стишков, одного из популярных и плодовитых авторов сайта «Стихи.ру», а именно :

Игорь Белкин

( свыше миллиона трёхсот тысяч прочтений и свыше ста девяносто двух тысяч откликов, данные на конец марта 2020 года)


А жизнь течёт...

... А жизнь течёт, как родничок по скалам,
Себя не пряча в таинства глубин,
Где ты меня ещё недоласкала,
А я тебя ещё недолюбил.

Я не сторонник яви парниковой!
Но боже мой, плетя любви венок,
Ты не желаешь повторяться снова
И я тебя теряю между строк...

Писать стихи о чём-то ни о чём

Писать стихи о чём-то ни о чём,
А просто так, выхлёстываясь духом,
Дожёвывая чёрную краюху
С весенним обязательным лучком;

И в соль макать, и слёзы вытирать,
Текущие по носу произвольно,
Снабжая запятыми, словно школьник,
Подсунутую временем тетрадь…

Бегут слова извилистой строкой,
Над нею и под ней одни ремарки,
Отнюдь не новогодние подарки,
Доставленные в личный непокой…

Но лучше так, чем нежиться весной
И бормотать бессмысленно и вязко
Давно всем опостылевшую сказку
О нереальной страсти неземной…
«»»»»»»»»»»»»»»»»»»»»»»

Я тайный менеджер весны

Как ни брыкайся, ни ершись,
как ни тасуй колоду взглядов,
но я – агент, внедрённый в жизнь
не ЦРУ и не МОССАДом;
не ФСБ, не славным ГРУ
и никакой другой разведкой,
и стопроцентно не умру
от цианида из пипетки!

Я тайный менеджер весны,
осенних дней в шелках багряных
и зим без отзвука войны
на мирно дремлющих полянах;
мне заячий, поверьте, след
распутывать куда приятней,
чем вскрыть отмычкой кабинет,
где в стенку встроен сейф булатный.

А, впрочем, это хвастовство,
никто не дал мне полномочий
для отрицания всего,
что и болит и кровоточит,
и требует себе щита,
кевлара для бронежилета –
и как могу я, простота,
помочь нуждающимся в этом?

Какой урон уже нанёс и продолжает наносить поэзии такой вот «не сторонник яви парниковой», «выхлёстываясь духом», «вскрывший отмычкой» форму поэзии —  на неимущих в поэзии братьев по разуму!

Посредственное воображение автора выдаёт на гора фальшивую образность, то есть такую «образность», которая пустопорожняя по своей сути и приводит воображение в тупик или обесценивает Слово, как таковое  :
«плетя любви венок»
«слёзы, текущие по носу произвольно»
«слова... бегущие извилистой строкой» и т.п.

Простота, которая (хуже воровства), отличается от простоты «земного» подхода к поэзии тем, что
она путает простую речь и пустую речь и вместо развития воображения развивает «вал брожения», когда из пустого замысла слова переливаются в порожние строки, строфы, произведения, годы жизни.

--------------------
Приведу ещё несколько примеров, выбранных мною абсолютно наугад, посредственных (на мой взгляд) стихотворений. Из обновляющегося на главной странице сайта стихи.ру списка в рубрике «Выбор редакции». На примере этих стихотворений мне хотелось бы, чтобы у вас, читатели в веках, читающие моё «Открытое письмо», в частности сложилось правильное, сбалансированное представление о посредственном. Посредственное — это не сплошной «обнажённый примитив» от замысла до исполнения.  Это ещё и вполне себе «читабельные» произведения, вызывающие вполне себе приятные чувства, эмоции. Я бы даже предположил что именно многочисленность подобных произведений создаёт потоку посредственного устойчивый прирост читателей-любителей и надолго, иногда на целую жизнь задерживает любителей поэзии внутри посредственного. Тем из вас, кто когда-нибудь всерьёз решиться постигать тайны очарования поэзии, особенно важным достижением станет умение со знанием дела различать эти «ложные опёнки» и преодолевать так называемую «приличную посредственность», и с радостью идти дальше, выше.

Поэтическое вдохновение в равной степени посещает избранных и остальных. Распираемые поэтическим вдохновением, но не имеющие поэтического дара слова люди — годами, десятилетиями создают : плохие, не плохие, удовлетворительные, хорошие — произведения, которые, как писал Твардовский, доставляют им радость, освобождают от груза не высказанных переживаний, облагораживают их помыслы и желания в их собственных глазах, являются их частным приятным делом, не более того.

Итак, несколько стихотворений, о которых не обязательно говорить «плохие», о которых можно даже сказать что они «удовлетворительные», «хорошие» или отчасти принадлежат поэзии, помятуя о том, что «отчасти поэзии» не бывает, как не бывает, например: «люблю тебя отчасти» или «почти вершина». Сколько бы не предлагали альпинистам-профессионалам и альпинистам -любителям покорить «почти вершину», вряд ли согласятся, так и граждане поэзии, прирастающие вдумчивостью читатели, начиная с определённого этапа познания поэзии, уже никогда не согласятся на «отчасти поэзию», «как бы-поэзиею», уже не довольствуются отдельной удачной строкой, метафорой, рифмой, словосочетанием.

Примеры из обновляющегося списка раздела «Выбор редакции» главной страницы сайта «стихи.ру» :

Надежда Бесфамильная


Безвольное

Там вздрогнет на губах закрытый звук гортанный –
Держи его, смакуй, но всуе не отринь –
Где ранний певчий птах распиливает раму
Открытого окна своим задорным д-з-з-з-и-н-ь.

Его благая песнь: мы-пе-ре-зи-мо-ва-ли! –
Проснувшегося дня взывающий рефрен,
Но в ней твоё «азъ есмь» расслышится едва ли,
Лишь эхом прошумит в крови яремных вен.

Метнёшься второпях на поиск хлебных крошек,
Чтоб птицу приманить под свой уютный кров,
А слово на губах безвольно крылья сложит…
………
Как хочется молчать. Как хочется стихов.


Для многих из вас должны будут пройти годы упорного читательского труда, чтобы научиться проходить мимо, обходить стороной, практически сходу, с первого касания взглядом, с первого прочтения оставаться, как минимум равнодушными, к словесности, которая «распиливает рамы открытого окна» «благими песнями»и «взывающими рефренами». Сколько воды утечёт, сколько лет пройдёт, сколько поэтов погибнет, прежде чем вы почувствуйте полное читательское освобождение от хождения по мукам строк, в коих расслышивают эхо от «аз есмъ», которое всё равно « расслышится едва ли», но всё-таки прошумит кровью и не где-нибудь, а в яремных венах.
Звук «вздрогнул на губах» или губы вздрогнули от звука, метнёшься просто или «метнёшься второпях», слово сложит на губах крылья или сложит, будучи на губах, губы трубочкой, безвольно это проделает или усилием воли? — какая разница! — если кому-то «захотелось стихов» - а кому-то хочется поэзии — и этот «кто-то» обязательно, когда-нибудь, рано или поздно пойдёт дальше, не задерживаясь на прослушивание эха в ярёмных венах. 



Борис Бударин
Византийский профиль царицы


Ты идёшь, как по тонкому льду,
Каждый раз - удивляюсь я чуду,
Понимая: такой не найду,
И искать уже больше не буду.

На ресницах задумался снег,
Отражённый витринным неоном.
Я не знаю, продлится ль мой век,
Но хочу оставаться влюблённым:

В грациозность походки твоей,
Византийский профиль царицы,
В Петербургскую тайну ночей,
В этот снег, что притих на ресницах...


Как идёт человек по тонкому льду? Грациозной походкой? Если только в состоянии «подшофе». Да и то, как тут добиться «грациозности» на льду, когда ноги разъезжаются в стороны, когда в любую секунду можешь рухнуть, а если дело происходит на почти замёрзшей поверхности водоёма в одном из городских парков, то можешь рухнуть, вплотную познакомившись с ледяной водою. Что ж, автор разместил женщину с загадочным «византийским профилем» именно на льду, на тонком, чтобы именно в этой ситуации насладиться её грациозностью.  Нет! В первой строке ясно сказано: «как по тонкому льду». Ну, слава богу, то есть она просто идёт, очень осторожно ступая, возможно всё дело в непривычных для неё шпильках, иногда укорачивает шаг, балансируя руками, дёргаясь, то наклоняясь вперёд, то резко запрокидываясь. стараясь удержать равновесие. Если на её ресницах ещё остался снег, то вряд ли он о чём-то «задумался», а если задумался, то, скорее всего, о том, что скоро окажется на льду.
Вся эта «мыльная опера» из двенадцати строк и желание автора стишка остаться влюблённым «в грациозность походки», «в византийский профиль царицы», (может быть заодно и в греческий анфас?), а также «в Петербургскую тайну ночей», в притихший (от ужаса скорого падения) на ресницах снег — имеет право на существование, как и сотни тысяч других «грациозных» произведений альтернативных русской поэзии современных потуг, — но и читающий имеет право когда-нибудь всё-таки преодолеть этот уровень словесности, превозмочь эту и подобную ей «профильную сентиментальность», а заодно и уровень редакторов, рекомендующих к прочтению эту словесную «грациозность на тонком льду», во имя обретения собственно поэзии. 


Марина Николаева-Бурак

Мартовский дождь

Смывает мартовской волной
Зимы минувшей грош.
Побудь немножечко со мной,
Весенний первый дождь.

Ты так уверенно идёшь -
Беспечный, нескупой,
Ты молод, весел и хорош,
И мне тепло с тобой.

Раскроешь ты объятья рам,
Запаянных зимой,
Ты совершенно не упрям,
Прозрачный и прямой.

Забавный, радостный глупыш,
Тебя не запереть,
Но сколько одиноких крыш
Хотят с тобой лететь!

Давай покружимся вдвоём,
Разбудим тишину
И на два голоса споём
Про новую весну.

Про то, что сердце горячо,
Желаний - и не счесть,
Что жизнь не кончилась ещё
И счастье в мире есть.

Сыграй мне соло на трубе
Про вечную Любовь,
А я могу сказать тебе
Сто тысяч нежных слов.

Как жаль - не вечны под луной
Забота и уют,
Ты распрощаешься со мной,
Когда часы пробьют.

Растаешь где-то вдалеке,
Куда дороги нет,
От поцелуя на щеке
Оставив мокрый след.

Ах, милый дождь, я буду ждать
И всё-таки не ныть,
С тобой увидимся опять -
Весны не отменить!


Присуща поэзии лёгкость, весёлость? Да. Но прошу не путать лёгкость поэзии с пустяковой болтовнёй посредственного стихосложения, с примитивностью, с банальностью, с поверхностным восприятием. Поэзия, в отличии от стишков, может быть легка и даже безрассудна в слоге, в шаге, но тяжела, в смысле ответственна или рассудочна в предварительной работе со Словом, в подборе и отборе изобразительных средств, в том, какою будет новизна, свободною от клише, от болтологии... Читая этот стишок, из списка редакторских анонсов, я подумал о хорошем человеке авторе этих милых строчек и о хорошем человеке редакторе, решившем сделать людям хорошее, выставив этот милый стишок на всеобщее обозрение на главной странице сайта. И наверное, ещё нескончаемые другие «сто тысяч нежных слов» будут кем-то написаны и кем-то найдены, и с благими намерениями кем-то приближены к хорошим милым читателям. Но как же так? А как же поэзия?! А что поэзия, вот она теперь вся такая «поэзия» : миловидная, как продавщица мороженного, напевная, как частушка, простая, как кукушка... Человечество, похоже, смертельно устало от человеческой жизни. А стишки помогают, пусть и на мгновение, отвлечься от неё. Так может, стишок — это глупый сон поэзии?  Мой ответ: стишок — это не глупый сон и не сон глупого человека, это сон умного человека, не слишком ведающего что такое поэзия или равнодушного к ней. Хочу ли я, например, оказаться в мире «забавных, радостных глупышей»? В мире «радостных» - да. В мире «глупышей»  — нет. Однако, скажут некоторые из вас, кому мешает, например, этот стишок, может он мирно ужиться с поэзией? Мой ответ утвердительный — может. В жизни нашей ещё и не такое «уживается». Коммуналка словесности всё стерпит. Однако, подлинная или победительная радость, на мой взгляд, не соседка глупости, не прислуга и не подружка ей! И если кому-то для радости достаточно стишка на три блатных аккорда с очеловеченным дождём «забавным глупышом», то, пусть я останусь последним человеком на земле для кого этого не просто не достаточно, но и неприемлемо, но моей   и н о й  радости не уменьшится, а желания вернуться к стишку не прибавится.


Сергей Пыган

Мгновение

Иногда раздаётся вдруг: «Дзи-нь…»,
тихо-тихо, почти что не слышно -
и как будто впечатаны в синь
лепестки, улетевшие с вишни,

и над ульем застыл пчеловод,
и рыбак в лодке замер с уловом
посреди ослепительных  вод…
И теперь дело только за словом.

Вспомнилась песенка : «Вишня, вишня, зимняя вишня.... белый снег ложится чуть слышно»... Что же всё-таки отличает «посредственное» от «поэтического»? У посредственного — дело ещё только «за словом», а поэтическое — само Слово, уже слово. Посредственное фигурально выражается, фигуристо, типа : «лепестки, как будто впечатаны в синь», но не образно, то есть фальшиво, с насилием для воображения читающего, поскольку, например, лепестки, улетевшие с вишни «впечатаны в синь», даже с учётом, «как будто» быть не могут. В синь какую — воздуха, а может воды? Но разве лепестки на поверхности водной глади не выглядят как «впечатанные» в неё? «Впечатанность», как техническая процедура, как результат свершившегося действия предполагает что-то не живое — лист бумаги, скорее всего, что-то не одушевлённое по-определению. Впечатался в стену, в стекло, говорят, то есть влип с усилием, со всего разбега.  а вот «синь» (неба, воздуха, озера, реки, моря) это (для поэта!) — живое, имеющее «живую глубину» состояние жизни — та самая природа - «картина на пленере», которую, как не сравнивай с плоским печатным листом, с оттиском, с фотографией — им не уподобишь, как не уподобишь «впечатанные» в лист бумаги лепестки вишни — 


 с лепестками прикоснувшимися, потонувшими, погружёнными в синь — в жизнь. Вот вам и разница между посредственным и поэтическим: посредственное «впечатывает лепестки в синь» и тем «впечатляет», и у него всё равно «дело за словом», а Слова нет. Поэтическое — скромнее посредственного и, как это не странно, приземлённее, предметнее его, точнее его  — и отнюдь не впечатывает, а просто погружает лепестки в синь, не требуя от пчеловода «застыть» над ульем, а от рыбака «замереть с уловом». Поэтическое впечатляет образом, а не фигурой речи, и не намерением «дело за словом», а самим Словом, то есть тем что останется, например, в этом стихотворении, если из него убрать: «слышно/вишни», лепестки, как будто впечатанные в синь, пчеловода, решившего «застыть» над ульем и рыбака, решившего «замереть» с уловом (в руке).

Евгений Глушаков

Февральский снег


Февральский снег меня измучил
Своей жестокостью колючей,
Оледеневший на ветру,
Метелью сделался к утру.
И, расходившись белой бурей,
Не шёл, уже врезался пулей,
И вместо ласки, вместо нег,
Валил и с ног валил тот снег.
А я ему:
– Утихомирься!
Стань мягче сваренного риса,
Над крышей выкинь белый флаг
И кискою под ноги ляг…

К очеловеченному «дружку» дождю из предыдущего стишка добавляется ещё один очеловеченный —  снег. Сталкиваясь с очередным стишком, я пытаюсь догадаться с чего всё-таки начинается посредственное произведение. Возможно, с посредственной мысли, с посредственного отношения к Слову, к поэзии. Человек, не имеющий божественного дара слова, но любящий или привыкший время от времени рифмовать слова — относится к своей привычке практически также, как к привычке всегда что-то говорить, себе самому или кому бы то ни было. Говорить всё подряд, говорить всё или почти всё, что приходит на ум, всё, что захотелось. Поэтому, наверное, речь поэтическая  воспринимается сочинителем стишков, как та же самая обыденная речь, но только записанная в столбик, кое как зарифмованная и преувеличенная до комизма или разукрашенная, как щёки деревенской бабы после натирания свёклой (для пущего эффекта) в изложении действий, в описании происходящего в рамках сюжета. Если для поэта создание произведения — создание поэзии — это результирующая свершившегося таинства на пике эмоционального переживания — когда выстрадано ЧТО сказать и КАК сказать, то для сочинителя стишков создание очередного стишка — это, как правило, просто очередное хотение записать и оставить «на хранение в форме столбика» продукты жизнедеятельности собственного мозга. Так возникают банальности, избитые сюжеты, штампы, клише, «ухудшенное издание романа Толстого «Война и мир»». То что авторский «февральский снег... сделался метелью к утру», несмотря на запись информации в три строки, одна под другой, не превышает по значимости сводки погоды. То что снег «врезался пулей» не удивительно, поскольку в соседнем сверху стихотворении «лепестки вишни впечатывались в синь», а в соседнем стишке снизу : «законов вселенной касался... как провода в детстве»...
Сила посредственного, в смысле силы воздействия на массы неимущих в поэзии — в слабости художественных средств — именно такую «слабосильную образность» : с «врезающимся пулей снегом», с «впечатанным в синь лепестком», с «касанием законов вселенной, сопровождающимся ударом электрического тока»  — прекрасно понимают и принимают посредственные читатели, посредственные эксперты, посредственные члены жюри, посредственные редакторы. Но я всё-таки надеюсь на нескольких из вас, на новых двух-трёх-четырёх человек из каждой сотни тысяч любителей стишков — когда-нибудь, годы спустя, вам станет невмоготу от пребывания в мире стишков, вам будет не достаточно «врезания», «впечатывания» и «касания электропроводки», и вы сделаете шаг в сторону поэзии.


Александр Рудт

Зимняя молитва

Забели мои беды, зима,
 дай стать чистым, безгрешным, счастливым,
 чтоб никчемных забот кутерьма
 сотворила два-три перерыва,
 чтобы ёкнуло сердце в груди
 от роскошного злого мороза,
 чтобы верилось : есть впереди
 свежий стих. Вместо нынешней прозы,
 и что друг не соврёт , не продаст,
 и жена – если это возможно,
 дай почувствовать жизненный пласт,
 где не больно – мой Бог!- не тревожно,
 забели мою жизнь, забели,
 загрунтуй, набросай обещанья. -
 я доверчив – хоть душу сожгли –
 верю в тайны , приметы , гаданья,
 а пока я по снегу пройдусь –
 босиком!- наконец я дождался,
 и законов вселенной коснусь –
 так, как провода в детстве касался,
 забери, отвори, замири,
 и в метельном взметни переплясе,
 только долгих путей не твори –
 у меня ни секунды в запасе.

«Свежий стих», о котором мечтает автор этого стишка, всё-таки, будем верить, впереди. А пока перед нами : словесные намерения или перефразируя автора: «никчёмных слов кутерьма», или проза вместо прозы. Глагольная не-рифма «забели/сожги», как и другие не-рифмы, типа: «обещанья/гаданья», «замири/не твори», «пройдусь/коснусь», которых ни чем не оправдано много — не добавляют стишку поэтичности, звучности. Всё в стишке, все авторские взывания, от начала до конца, на молитву не тянут: «чтобы ёкнуло сердце в груди», а не где-нибудь ещё, или «дай почувствовать.. пласт», «душу сожгли», «пройдусь босиком», «коснусь законов вселенной» «верю в тайны...гаданья», в запасе, ну, как минимум «ни секунды», и конечно,ни как не больше (!)... Весь этот словесный поток можно обратить к бутылке водки не хуже, чем к «зиме», весь словесный винегрет — если и молитва, то слишком сумбурная, многословная, ни о чём, и если «летняя молитва» будет в том же духе, то можно будет оставить «забели», но уже тополиным пухом и завершить уже тем, что «у меня ни минисекунды в запасе». Обращаю внимание читающих на то, что синонимом посредственного является : «искусственное», «из пальца высосанное», «гроша ломанного не стоящее»,  «бурей в стакане воды являющееся».  «Никчёмная молитва»  — так бы я назвал это стихотворение. Жаль что посредственное так непосредственно эксплуатирует поэтическую форму выражения, так обесценивает поэзию и память о ней.
 

Алла Арцис

Бетховен

День угасал, закатный луч косой
Скользил по разноцветной черепице.
Мальчишка дирижировал грозой,
Легко листая нотные страницы:

Трава стелилась, охали дубы,
К ним ливень подступал стеною плотной,
И огненная линия судьбы
Черкала туч лиловые полотна.

Ах линия судьбы всегда проста,
Точна её заточенная тема:
Литавры бьют своё «тра-та-та-та»
С размаху в обесточенное темя.

Из века в век наотмашь напрямик
Судьба мотив вплетает нитью красной –
Грозою дирижирует старик,
Глухой старик, великий и ужасный.

А за спиной – утраты и утра,
Беззвучные, как продолженье ночи…
Гроза уже закончилась, ура,
Лишь публика восторженно грохочет.

И скрипочки, и дудочки, и хор,
И бас, и сердобольная певица
Маэстро просят в зал оборотиться –
А зал не умолкает до сих пор*…

«Обесточенное темя» «глухого, великого и ужасного» старика Бетховена, по которому, по милости автора стишка, с размаху «бьют литавры», плюс к этому ещё: то ли «закатный луч косой» был, уродился таким, то ли «закатный луч косой скользил..», то бишь выкашивал черепицу — не предвещает ничего хорошего русской словесности, русской поэзии, кроме «огненной линии судьбы», у которой «заточенная тема», а расшифровку «заточенности» - смотри выше, целится в «обесточенное темя»...
Пока посредственное не касается великих людей, а пишет о том о сём, что-нибудь  из своей миловидной жизни — у меня нет ощущения катастрофы русской литературной жизни, российской читательской среды, но как только писательский зуд доводит  сочинителей стишков до желания «прославить великих», всё, я не выдерживаю и в полной мере осознаю обречённость нашего массового сознания на весёлое прозябание вне искусства, в том числе искусства поэзии.
 «Сердобольная» авторша стишка, выставляя стишок на всеобщее обозрение  и эксперт по стишкам, выставивший его в редакторские анонсы, скорее всего, даже не догадываются о том, насколько пошло, насколько вульгарно может быть исполнено «краткое содержание в рифму» трагедии великого человека...


Елена Наильевна

Как Маргарита


и ты, и ты, как Маргарита
несла мимозки на весу
жакетом Мастеру открыта
красива, как тирамису

готова мысль его любую
принять, не брезгуя грехом
и вновь швырнуть на мостовую
букет в цветении сухом

Что такое стишок? Коротенький или многострофный. Не важно. Стишок — это такое скопление строчек, в котором поэзию можно искать днём с огнём, но всё равно не найти. Когда автор стишка прерывает на мгновение поток воспалённого сознания решением записать его в столбик, часть потока «сверху» и часть потока «снизу» от стишка как бы пропадает, оставшаяся серёдка, селёдка без головы и хвоста, если и красива, то «как тирамису», если и нужна на белом свете, то исключительно тем, кто закусывает «стихогон», кто «готов и мысль его любую принять», а также для того, чтобы «вновь швырнуть на мостовую» поэзию, закрепляя победу пустопорожнего над чарующим. Но это пиррова победа или «букет в цветении сухом»...

Моя пародия называется:

    Как тирамису


и твой удел, Елена, тоже
нести мимозки на весу
в жакете Мастеру, но рожей
красива, как тирамису

та Маргарита, та, другая,
прими, не брызгая стихом,
как оперенья попугая,
сей факт в бессилии глухом!
 


Однако, довольно с нас словесной макулатуры, оставим в покое стишки, пора возвращаться к поэзии!

Вернёмся к главному: к цели и задаче этого письма: попытке расширить представления о поэзии, хотя бы у одного из всех, кто когда-нибудь прочитает это письмо. Для этого нам предстоит уделить больше внимания так называемому «небесному» подходу к поэзии.

Итак, на мой взгляд, внутри всего талантливого поэтического разнообразия — есть, как минимум, два подхода или два уровня создания поэзии — два образа поэтического мышления или два уровня восприятия и воплощения в слове мироздания — задушевный, «земной» подход, то есть тот, который  целиком подходит обыкновенно-хорошему человеку и печётся о душе живущей известную ей жизнь, который весь на ладони, весь поглощён содержанием тревог и радостей земного существования и «небесный» подход, в котором помимо известного, определённого, земного существования «от печали до радости» — угадывается ещё что-то, какая-то «определённо нездешняя неопределённость», её Высочество Тайна, её величество Неизвестность или беспамятность строки; в котором присутствует самовитое Слово поэзии с целым сонмом новых чувств, не столько «задушевных», сколько за «душевностью» располагающихся или задушевность превышающих самоотверженностью.

Небесный подход к поэзии


«НЕБЕСНЫЙ» подход : не означает игнорировать всё «земное», но это значит — земное существование, во всём объёме душевных переживаний, видеть как бы с высоты неба, слышать «музыку сфер», изображать земное «небесным языком», то есть  таким языком, который,  помимо так называемых слов содержания, состоит из самого Слова, из слова, как такового — поэтического орнамента речи — имеющего самодостаточный смысл или самодовлеющую значительность, которая по значимости для будущего человеческой жизни, возможно,  — важнее любого «задушевного», душещипательного сюжета, важнее самого «душераздирающего» повода, посыла или содержания произведения.

Писать поэзию «небесным образом», значит свершать дело неба на земле. Дело неба на земле — это дело, бо'льшее, чем, например, развитие и укрепление душевных качеств человека, таких, как совестливость, благородство, честность, доброта, дружба, способность любить и т. п.
«Дело неба на земле» гораздо тоньше, гораздо необыкновеннее, чем «всевозможные дела земные»  — это создание или воссоздание такого состояния сознания, овладевая коим человек теряет привычный «личный взгляд на вещи», как бы преображается из того, кто смотрит, из того, кто живёт —  в саму жизнь. Человек теряет — односложность, однозначность, определённость, знание — и приобретает многосложность, неоднозначность, неопределённость, сомнение...
 При этом, открывая для себя или обретая неоднозначность, неопределённость и многосложность, благодаря «небесному» подходу к поэзии, человек не делается менее «добрым», менее «совестливым», «благородным», «честным», «любящим», чем под воздействием лучших образцов «земной» поэзии, но всё-таки у всех этих прекрасных качеств появляется путь, или можно сказать так: всё же некие таинственные перемены в сознании человека могут произойти: трудно назвать эти перемены «по имени», можно лишь сказать, что они сопутствуют и необходимы тем душам, которые дерзают превозмочь всю известную жизнь и двигаться дальше...

«Небесный» подход к поэзии — строго и точно отделяет поэзию от прозы — от всего прозаического : от прозаического образа мыслей, от всевозможной «прозы зарифмованной или просто записанной в столбик. «Небесный» подход не превращает свободу речи во вседозволенность, в краснобайство — не превращает поэзию в заумь, в нагромождение словесных конструкций, а также в отдельные звуки, добытые из слов, будто бы с помощью скальпеля. «Небесный» подход не превращает поэзию в поток необузданного дисциплиной речи потока сознания. «Небесный» подход — не вместо «земного», не выше «земного», скорее, дополняет, чем исключает «земной» подход, но дополняет не так, как, например, брошь может дополнять эффектным внешним  блеском чей-то элегантный костюм, или как портупея с кобурой для ношения револьвера необходимо дополняет повседневную и полевую форму какого-нибудь подпоручика, а так, как, скажем, актриса Вера Комиссаржевская  может дополнить, а то и переполнить, а то и сознательно недонаполнить замысел драматурга и режиссёра, иначе говоря, посягнуть своим талантом владения тончайшими нюансами речи и поведения на авторскую версию образа Нины Заречной, на подспудные ожидания зрителей в зале, на всей протяжённости театральной жизни спектакля «Чайка». 
-----------------------------------------------

Тайный жар

Действительность не из первой, а из второй части метафоры (не сравниваемое, а само сравнение)
Не изношенные образы и темы, а «изнывающие» от многомерной полноты. Изобилующие недосказанностью.
«Мы перестаём узнавать действительность. Она предстаёт в какой-то новой категории. Категория эта кажется нам её собственным, а не нашим состоянием. Помимо этого состоянья всё на свете названо. Не названо и ново только оно. Мы пробуем его назвать. Получается искусство» (Борис Пастернак «Охранная грамота», часть вторая, глава 7)

«Но есть ответ в стихах моих тревожных:
Их тайный жар тебе поможет жить»
                (Александр Блок)

«Первое дело, которое требует от поэта его служение,  — бросить «заботы суетного света» для того, чтобы поднять внешние покровы, чтобы открыть глубину. Это требование выводит поэта из ряда «деятелей ничтожных мира». Дикий, суровый, полный смятенья, потому что вскрытие духовной глубины так же трудно, как акт рождения... Таинственное дело совершилось: покров снят, глубина открыта, звук принят в душу. Второе требование Аполлона заключается в том, чтобы поднятый из глубины и чужеродный внешнему миру звук был заключён в прочную и осязательную форму слова; звуки и слова должны образовать гармонию. Это область мастерства»
 (Блок А.А. Собр. Соч. Т.6.М.-Л., 1962, СТР.163)


Примеры «небесного» подхода к поэзии:

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ


 

 Открытое письмо современникам  
 продолжение 

 



Итак, после первичного знакомства с так называемым «земным» подходом к поэзии, а также краткого обзора и разбора примеров и признаков антипоэзии, извлечённых мною из прорвы стишков — из потока произведений посредственных стихотворцев, мы продолжаем погружение или восхождение в поэзию, а именно: восхождение на поэтическую вершину — к произведениям, в которых реализован «небесный» подход к созданию и пониманию поэзии.

Непросто будет многим, на первых порах, уловить различие между «земным» и «небесным» в поэзии, отличить от «земного» этот загадочный «небесный» мир поэзии! Главное — не спешите с выводами и оценками. Дайте впечатлениям от услышанного, от предложенного к прочтению «настояться», пережить паузу «самоузнавания».
Подберите верный момент для чтения вслух, нужное настроение, раз за разом сближаясь с настроением стиха, овладевая ритмом и темпом, и тембром звучания, перечитывайте сказанное по прошествии некоторого времени, доверившись слову поэта, собственному голосу, рассчитывая на зарождающуюся в вас интуицию, расслышивая голос молчания и открывая звукосмыслы, не преподнесённые вам на блюдце на подносе, «откушайте, милости просим», которые не лежат на поверхности, но составляют основу произведений «небесной» поэзии, открываются самоотверженным искателям прекрасного, истинным читателям, беззаветным любителям поэзии.   

Поэзия «небесная» — это когда взгляд в глубь, в даль себя, в бездну собственного сознания, взгляд «на небо отражённое в бездонности омута». Странное «небо», не правда ли : находится не над головой, не на своём привычном месте, а в глубине  отражения, как вторичный или неявный, неясный, «не вполне реальный» признак реальности! И даже если смотришь из окна на улицу — всё видимое в формах получает некое приращение в виде впечатлений, возникающих в сознании как-то самовольно, автоматически — само Слово, созданное даром поэта, становится реальностью — достоверностью, в которой есть альтернативное будущее человека, в коей есть всё что нужно для освобождения души от так называемой смертельной жизни обыкновенного человека — жизни окружённой враждебностью и ограниченной смертью — возникает иная реальность, иная степень свободы, иной уровень достоинства — «небесная земля».

Способность к заворожённости, к метаморфозам, к всеобъемлющему присутствию и отсутствию, умение пребывать в неопределённости, овладение самоотверженностью, расслышивание многоголосья тишины, управляемая глоссолалия, анфилада смыслов, «беспамятность строки»... Всё это «небесная» составляющая искусства поэзии.

Где больше неба : в небе над головой или в безмолвии омута? Где заканчивается известная реальность и начинается реальность вечная? Что остаётся у человека к исходу последней минуты биения сердца?
Только те возможности восприятия, только тот объём сознания, только та степень впечатлительности и только такая способность к заворожённости, способность к метаморфозам, которые человек смог достичь по итогам своей жизни.

Давайте начнём знакомство с «небесным» подходом с трёх стихотворений Николая Гумилёва: «Воспоминание», «Одержимый» и «Вечер».

Это ни рассказы «о том, о сём», ни «мораль той басни такова...», это и ни проза в рифму,  их невозможно пересказать или перевести на язык прозы без фатальной потери очарования. В них Слово, а не слова главенствует. В них нет привычного «содержания», в них нет «циферблатного времени», нет «злобы дня», нет вываленного на поверхность текста причины написания, нет однозначности, определённости.

Сначала, сравните стихотворение Гумилёва «Воспоминание» с «Журавлями» Заболоцкого. Почему всё-таки я отношу одно из них к «земному» подходу, а другое — к подходу «небесному»? Почему важно, чтобы на белом свете поэзии, помимо неизбежных по условиям человеческого существования журавлей Заболоцкого, вылетевших «из Африки в апреле»,  всенепременно возникала «далеко залетевшая птица» Гумилёва? Ответы есть или могут быть, а то и должны, в итоге, появиться у каждого из вас, будущих или потенциальных граждан поэзии. Свои собственные, пронизанные раздумьем, обоснованные ответы...

Николай Гумилёв

Воспоминание
(из книги «Романтические цветы»)


Над пучиной в полуденный час
Пляшут искры и солнце лучится,
И рыдает молчанием глаз
Далеко залетевшая птица.

Заманила зелёная сеть
И окутала взоры туманом.
Ей осталось лететь и лететь
До конца над немым океаном.

Прихотливые вихри влекут,
Бесполезны мольбы и усилья,
И на землю её не вернут
Утомлённые белые крылья.

И когда я увидел твой взор,
Где печальные скрылись зарницы,
Я заметил в нём тот же укор.
Тот же ужас измученной птицы.


Николай Заболоцкий

Журавли

Вылетев из Африки в апреле
К берегам отеческой земли,
Длинным треугольником летели,
Утопая в небе, журавли.

Вытянув серебряные крылья
Через весь широкий небосвод,
Вел вожак в долину изобилья
Свой немногочисленный народ.

Но когда под крыльями блеснуло
Озеро, прозрачное насквозь,
Черное зияющее дуло
Из кустов навстречу поднялось.

Луч огня ударил в сердце птичье,
Быстрый пламень вспыхнул и погас,
И частица дивного величья
С высоты обрушилась на нас.

Два крыла, как два огромных горя,
Обняли холодную волну,
И, рыданью горестному вторя,
Журавли рванулись в вышину.

Только там, где движутся светила,
В искупленье собственного зла
Им природа снова возвратила
То, что смерть с собою унесла:

Гордый дух, высокое стремленье,
Волю непреклонную к борьбе —
Все, что от былого поколенья
Переходит, молодость, к тебе.

А вожак в рубашке из металла
Погружался медленно на дно,
И заря над ним образовала
Золотого зарева пятно.

Итак, оба этих стихотворения представляют собою поэзию, поскольку написаны на высоком художественном уровне, демонстрирую талант или поэтический дар слова. И в том, и в другом стихотворении образ летящей птицы используется для передачи человеческого переживания. Однако, на мой взгляд, у Гумилёва есть мера — в «эксплуатации» образа, мера в Слове и в замысле — и эта, чисто техническая словесная умеренность, позволяет ему сохранить абстракцию, или надмирность того, что искони зовётся поэзией, а значит, позволяет ему остаться поэтом «неба», живущим на земле, но не поэтом «земного», использующим «небо» в своих замечательных художественных целях! Лаконичность или сознательная ограниченность образа летящей птицы, не развёртывание её полёта в красочную душещипательную в деталях и подробностях историю «о том, как дело было», позволяет Гумилёву «не перейти Рубикон»  — сохранить очень важную дистанцию между существом прозы и сущностью поэзии.  Важный и тонкий нюанс: не отдавая предпочтение одному из этих стихотворений, научиться различать в них преобладание «небесного» или «земного» подхода. Ещё один важный нюанс для размышления: так называемая «прозаичность» не редка в произведениях «земного» подхода к поэзии, но за счёт высочайшего уровня изобразительных средств языка «земные» произведения, пусть даже и производные от прозы — принадлежат поэзии, а не анти-поэзии, как, например, все посредственные или бездарные массовые прозаические произведения записанные построчно, в столбик «для пущего эффекту», с дистрофической образностью, переполненной клише, штампами и несуразностями.
Полёт своих журавлей Заболоцкий сопровождает и расширительно драматизирует : и движением светил «в исполнении собственного зла», и дополнительными человеческими характеристиками птиц: «гордым духом», и «высоким стремленьем», «волею непреклонную к борьбе», а также красочными деталями разворачивающейся истории, типа: «чёрное зияющее дуло из кустов..». Общее, суммарное, «закадровое», несказанное и насказа'нное Слово стихотворения демонстрирует свою способность впечатлять или силу своего воздействия на читателя посредством увеличения «массы содержания» в «невесомости поэзии», посредством увеличения значения содержания, то есть посредством итогового преобладания «ЧТО» над «КАК». Точнее говоря, весь инструментарий «КАК» расходуется на достижение максимальной зрелищности содержания. Но у поэзии, как таковой, не обязательно стоит в задачах и стремлениях «служить верой и правдой» содержанию произведения, вот ведь какая штука!

Здесь я рискую остаться в абсолютном меньшинстве, до определённого момента, лет на десять, пятнадцать, среди аудитории читающих это моё «Открытое письмо» о «закрытых» тайнах поэзии, и всё же повторю результат моего творческого опыта и познания поэзии: так называемая вершина или высота поэзии состоит — не из великолепно, с художественной точки зрения, раскрытого автором содержания, а из таких художественных, поэтических деталей, из такой «не прямой речи», которые (через неопределённость, беспамятность, бездейственность!) выражают ещё что-то (какое-то сверхсодержание), повествующие о чём-то помимо замысленного автором череды действий в рамках содержания; уводят сознание за пределы привычных границ пространства и времени.

Подумайте об этом...


Ещё два стихотворения из обещанных выше, в которых, возможно, вы сможете разглядеть не просто «романтические оттенки», но подлинный путь к тому, что я так условно, и так определённо называю «небесным» в поэзии:


Николай Гумилёв
Одержимый
(из книги «Жемчуга»)

Луна плывёт, как круглый щит
Давно убитого героя,
А сердце ноет и стучит,
Уныло чуя роковое.

Чрез дымный луг и хмурый лес,
И угрожающее море
Бредёт с копьём наперевес
Моё чудовищное горе.

Напрасно я спешу к коню,
Хватаю с трепетом поводья
И, обезумевший, гоню
Его в ночные половодья.

В болоте тёмном дикий бой
Для всех останется неведом,
И верх одержит надо мной
Привыкший к сумрачным победам.

Мне сразу в очи хлынет мгла...
На полном, бешеном галопе
Я буду выбит из седла
И покачусь в ночные топи.

Как будет страшен этот час!
Я буду сжат доспехом тесным
И, как всегда, o coup de grace
Я возоплю пред неизвестным.

Я угадаю шаг глухой
В неверной мгле ночного дыма,
Но, как всегда, передо мной
Пройдёт неведомое мимо...

И утром встану я один,
А девы, рады играм вешним,
Шепнут: «Вот странный паладин
С душой, измученный нездешним».

Вечер
(из книги «Жемчуга»)

Ещё один ненужный день,
Великолепный и ненужный!
Приди, ласкающая тень,
И душу смутную одень
Своею ризою жемчужной.

И ты пришла... ты гонишь прочь
Зловещих птиц — мои печали.
О повелительница ночь,
Никто не в силах превозмочь
Победный шаг твоих сандалий!

От звёзд слетает тишина,
Блестит луна — твоё запястье,
И мне во сне опять дана
Обетованная страна —
Давно оплаканное счастье.


Предлагаю вашему вниманию два варианта стихотворения «Венеция» Бориса Пастернака:

Вариант 1913 года я отношу к «небесному» подходу в создании и восприятии поэзии, а переделанный автором вариант 1928 года — уже, на мой взгляд отражает «земной» подход. Оба варианта «Венеции»  — это поэзия. Но мне хотелось, чтобы вы нашли различие, суть различия этих стихотворений. 
 
Борис Пастернак
«Венеция»


Я был разбужен спозаранку
Щелчком оконного стекла.
Размокшей каменной баранкой
В воде Венеция плыла.

Всё было тихо, и, однако,
Во сне я слышал крик, и он
Подобьем смолкнувшего знака
Ещё тревожил небосклон.

Он вис трезубцем Скорпиона
Над гладью стихших мандолин
И женщиною оскорблённой,
Быть может, издан был вдали.

Теперь он стих и чёрной вилкой
Торчал по черенок во мгле.
Большой канал с косой ухмылкой
Оглядывался, как беглец.

Туда, голодные, противясь,
Шли волны, шлендая с тоски,
И гондолы рубили привязь,
Точа о пристань тесаки.

Вдали за лодочной стоянкой
В остатках сна рождалась явь.
Венеция венецианкой
Бросалась с набережных вплавь.
     1928

Венеция

Я был разбужен спозаранку
Бряцаньем мутного стекла.
Повисло-сонную стоянкой,
Безлюдье висло от весла.

Висел созвучьем Скорпиона
Трезубец вымерших гитар,
Ещё морского небосклона
Чадящий не касался шар;

В краях подвластных зодиакам,
Был громко одинок аккорд.
Трёхжалым не встревожен знаком,
Вершил свои туманы порт.

Земля когда-то оторвалась,
Дворцов развёрнутых тесьма,
Планетой всплыли арсеналы,
Планетой понеслись дома.

И тайну бытия без корня
Постиг я в час рожденья дня:
Очам и снам моим просторней
Сновать в туманах без меня.

И пеной бешеных цветений,
И пеною взбешённых морд
Срывался в брезжущие тени
Руки не ведавший аккорд.
          1913

Что случилось, что произошло с Пастернаком за период с 1913 по 1928 год, вплоть до момента, когда он решился переработать коренным образом большинство своих ранее написанных произведений?

Во-первых, с Пастернаком произошёл октябрьский переворот 1917 года. Кровавость Гражданской войны сменилась обескровленностью тысячевёрстных пространств тысячелетней Родины. На руинах прежней страны, на обломках прежней жизни, на останках миллионов судеб соотечественников начала складываться, громоздиться во все стороны жизни есенинская «страна негодяев», возникли другие выражения лиц, другая повадка, походка, другая осанка, другие всплески рук, другие сны, и ещё : совсем другая, упрощённая «до мгновенного понимания» речь, началось мускулистое шествие «предугаданной календарём» литературы. Игры в революционную романтику, в мировое братство, в республику быстро закончились. Авангард стал арьергардом. Абстракции уступили место обструкциям. Пространство оскалилось острыми углами, указами, угрозами, ухмылками, ухватками, возникла и начала разрастаться численно новая угрюмая, тяжёлая в поступи общность людей яростно теряющих ощущение великой разницы между ближайшими и ближними, теряющих различие между реальностью и достоверностью, яростно отрекающихся от всего прежнего, от бывшего, от былого и обретающих задорную нахрапистость выживания в нескончаемом настоящем или выбирающих путь напролом, жизнь любой ценой. Вырванное (псюрней революции из плоти российской нравственной жизни) — «сердце тишины» — ещё дымилось горячей кровью утрат, когда тишина стала гробовой, когда недосказанности, рассеянности, зачарованности стали дурным тоном, были фактически объявлены враждебным человеку набором ощущений, и началась планомерная и неуклонная замена «безымянности жизни» на поименованный поток сплошных полезных (кому только?) действий. Такая перемена блюд, такая подмена мироощущения на мимикрию в масштабе целого народа потребовала от деятелей искусства, в том числе от служителей искусства словесности — новых допусков, новых соотношений между сказанным и воспринятым, зачастую, некоего залихватского панибратства с той самой простотой, которая, как известно, хуже воровства.

Во-вторых, к 1928 году с Пастернаком смертельно расстались убиенные «обнаглевшей прозой жизни»: Есенин, Гумилёв, Хлебников, иже с ними. Ещё у Пастернака произошла так называемая невстреча с Цветаевой. Вместе с Мариной Цветаевой ушла, с сумой через плечо, в мучительные скитания значительная часть существа, сущности русской поэзии, от которой, как от чумы, как от собственной дореволюционной молодости всё дальше , всё быстрее отдалялся или «пятился вперёд» Пастернак. И даже не уехавшая, оставшаяся на родине Ахматова, вместе с героикой «не единого удара не отклонили от себя», осталась перед фактом невозможности поэту обойтись без потерь для своего дара в стране победившего «серебрянность» сермяжного реализма при диктатуре посредственностей, в атмосфере всенародного горя, всевластного хамства и яростного одобрения. И только Мандельштам ещё держался, ещё держал, держался ввысь, штурмовал штурмующих, ощупывая в кармане топорщившегося пиджака  в набитом трамвае времени билет в один конец...

Вот примерно так, по всему поэтому : в изначальном варианте стихотворения «Венеция», в Пастернаке образца Тринадцатого года — звучит «небесная» поэзия, с первого и до последнего звука — стихотворение погружает сознание читающего в состояние неопределённости, наваждения. наслаждения вечностью, которое лишь условно, только в данный конкретный момент навеяно городом или поименовано словом «Венеция». Словосочетания в этом стихотворении не просто оригинальны, но талантливо подхватывают язык Вечности, магическим образом проявляются на мгновение на плащанице сознания и растворяются в глубине необъятного. А вот в творческой переделке Двадцать восьмого года — поэзия «приземлилась» и остался, в основном, только складно зарифмованный город Венеция. Это уже экскурсия по городу, художественно, талантливо оформленная  страница путеводителя.

В первоначальном варианте — поэт теряет себя, поэт встречает слова, поэт лишь записывает, облекает в слова зов «безлюдья», которое «в туманах без меня». «Венеция» здесь не столько название города, сколько одно из доступных человеку имён вечности, «руки не ведавший аккорд». 

Переработанный вариант Двадцать восьмого года — схлопывает тайну, слышен только голос рассказчика-туриста, не лишённого словесного изыска, интересной образности; это просто метафорическое описание города Венеция, с её «щелчками оконного стекла», созвездием Скорпиона над гладью воды, «женщиною оскорблённой», «лодочной стоянкой» и т. п. Слова стали понятными, известными, развоплощёнными, как закуска пиву в забегаловке «Стоп-сигнал» из «Собачьего сердца». Ешь, читай, пей и закусывай!

Однако, сама по себе удачная или интересная образность — вроде бы создаёт, но тут же запирает поэзию в  «земном» чулане. Для побега из «земного» в «небесное» состояние сознания необходимо и н о с к а з а н и е инициированное  и н а к о м ы с л и е м! Для зарождения в стихе «небесного фактора» поэзии  недостаточно даже самой оригинальной и уместной образности или череды эпитетов и метафор. «Небесная» поэзия — не просто разукрашенный словесными монистами голос человека о том, о сём, но как бы озвученные глаза небытия, или даже само непреходящее небытие, как бы обрекающее вечность на мгновения, укладывающее всё временное и временно'е на вечное хранение,  придающее безмолвию человеческий голос. «Небесная» поэзия — это состояние, а не действие и это состояние творчества, и это творческий акт, который диктует, нашёптывает, навевает чуткому сердцу поэта ту самую «квантовую запутанность», которая стала поперёк горла физике «твёрдых» законов, когда предмет или явление означают либо «то», либо «другое», когда действие происходит не в реальном мире взаимосвязанных спиралей, а  придуманной человеческим сознанием «вселенной летающих шаров».

Небесная поэзия — начинается с опознания её читающим — когда читает не случайный человек, а тот, кто ищет путь перехода из мира  шагающих куда-то по делам в шеренгах глаголов в мир слегка виднеющихся отглагольных, отглаголившихся безличных состояний и несуществующих существительных.  Небесная поэзия — это написанная ясным языком встреча с туманной условностью или относительностью мира, в котором, по мимо прочего,  исчезает, или полностью преобразуется, трансформируется привычное человеческое «я». При этом, «мир небытия» в небесной поэзии не противопоставлен «миру бытия», не противоположен ему, не противоречит ему, но содержит в себе такое богатое на свободу состояние жизни, которое расширяет в человеке понятие счастья, да так сильно, как если бы к курам и петухам, вдруг вернулась способность летать, парить, листать широкими крыльями высокое небо!

Возвращаясь к Пастернаку после Двадцать восьмого года. В частности, к Пастернаку сороковых — пятидесятых годов. «Небожитель» закончился. Остался «житель под небом». Стихов, в том числе «прекрасных земных стихов» было ещё много. А вот «небесная поэзия» покинула его сознание, его строфы и строчки, осталась в стороне от его нового, будто обеззараженного хлоркой от парадоксов и неопределённостей, творчества.

Вот, например, стихотворение «Музыка», начинается так:

Дом высился, как каланча.
По тесной лестнице угольной
Несли рояль два силача,
Как колокол на колокольню.

Они тащили вверх рояль
Над ширью городского моря,
Как с заповедями скрижаль
На каменное плоскогорье.

…..
И вот в гостиной инструмент,
…..
Жилец шестого этажа
На землю посмотрел с балкона...
…....
Вернувшись внутрь....
…..
Бульвар под ливнем, стук колёс...

До слёз Чайковский потрясал
Судьбой Паоло и Франчески»
1956

Эта рифмованная проза, это «земноводное» прозаическое сообщение в столбик имеет в себе художественную ценность поэзии : рояль оживает, до нас доносятся: «гуденье мессы, шелест леса», «ночь, пламя, гром пожарных бочек», «бульвар под ливнем, стук колёс, жизнь улиц, участь одиночек» и т. п. Но «поэзия н высотах (звука и слова» или небесная поэзия — это не строительная пена, для заполнения «швов и щелей бытовых историй». Ей тесно и не очень-то интересно амплуа шансонье на концерте будней, для неё не подходит роль творческой паузы в перерывах человеческого бытования. Она не подмастерье в делах и задумках мастеров рифмованного рассказа или повествования с концовкой по типу: «мораль той басни такова...». Небесная поэзия точна в сравнениях и понятна в деталях, и внимательна в значениях слов, но слова её как бы переплавлены носителем поэзии — в несказанное Слово, и не переиначивают, пусть даже и мастерски грациозно, известный людям мир, но составляют: молчание, речь, ритм, дыхание, звучание, созвучие — самого мира, реального мира — иного состояния бытия — мира единого, непрерывно видоизменяющегося, самосоздающегося, создающего нового многоликого и безличного человека.

«Тайная сжатость», о которой когда-то писал Пастернак, характеризуя поэтический стиль Шекспира, не должна сводиться к простому немногословию, к однообразному, не мешающему, но и не помогающему усваивать содержание, ритму, а также к содержанию, которое понятно, как букварь, ещё до завершения прочтения строки!

«...смотреть по-орлиному зорко и объясняться мгновенными и сразу понятными озарениями. Это и есть поэзия. Метафоризм — стенография большой личности, скоропись её духа». 

С таким ответом Пастернака на всегдашний вопрос: «что есть поэзия?» мне сложно не согласиться, но «смотреть по-орлиному зорко» не означает выдавать на гора - «яснее некуда», а «скоропись духа» означает глубочайшее, замедленное предшествование слову — наблюдения, узнавания поэтом того состояния, что включает в себя понятие «дух». Скоропись не самоцель поэта, но свойство мира, который воспроизводит поэзия. «Духовность слова» отличается от «телесности слова» : ещё до зарождения первой мысли о замысле стихотворения, ещё до начала возникновения первой строки — поэт теряет «себя», своё привычное «я» со всеми его «прекрасностями» и «безобразностями», поэт «впадает в трансцендентность»,  и результатом именно этого «выстраданного падения» является - «орлиная зоркость» в отношение того : на что смотреть и «тайная сжатость» и «скоропись» - в отношении того, как сказать об увиденном.

Небесная поэзия не имеет ничего общего с нашими желаниями и способностями рассказать, как можно понятнее и эффектнее, что-то произошедшее с нами, с кем-то, с нашим поколением, со страной, со всем миром, умещающееся в частный случай или историческую хронику обстоятельств, явлений и событий. На то существуют «земной» подход к поэзии.

Так, например, вся поэма Пастернака «Спекторский» - прекрасно сложенный, сочный и долгий рассказ «объевшегося рифмами всезнайки»  — не просто далека от небесной поэзии, но противоположена её миссии, её сути, её жизни и смерти на земле...

Кстати, вот вспомнилась ещё одна «Венеция»:

Стихотворение «Венеция»
Николая Гумилёва из книги «Колчан» :


Поздно. Гиганты на башне
Гулко ударили три.
Сердце ночами бесстрашней.
Путник, молчи и смотри.

Город, как голос наяды,
В призрачно-светлом былом,
Кружев узорней — аркады,
Воды застыли стеклом.

Верно, скрывают колдуний
Завесы чёрных гондол
Там, где огни на лагуне —
Тысячи огненных пчёл.

Лев на колонне и ярко
Львиные очи горят,
Держит евангелье Марка,
Как серафимы крылат.

А на высотах собора,
Где от мозаики блеск,
Чу, голубиного хора
Вздох, воркованье и плеск.

Может быть, это лишь шутка
Скал и воды колдовство.
Марево? Путнику жутко,
Вдруг... никого, ничего?

Крикнул. Его не слыхали,
Он, оборвавшись, упал
В зыбкие, бледные дали
Венецианских зеркал.


И ещё одна «Венеция» вашего покорного слуги,
из цикла «Потерянное слово»:

Вадим Шарыгин

Венеция


Морёные тверди. И струпья. И всплески.
Забрызганы тенью. Окликнутый кем-то кто-то.
Шныряющий, удаляющийся, резкий — 
Огонь звуконосный... Выронил Вальтера Скотта

Уснувший. И осунувшегося вида
Застыла в проёме... Своды... с вдовою, с водою...
И веслом присутствие лагуны выдал,
И не ведала слёз, пока была молодою.

Не канувшие в глубинах глаз палаццо — 
Запруженная звёздами бездна, силуэты.
Ни вдыхать и ни выдыхать не бояться
Почерпнутую из отражений силу эту,

Пробравшийся сквозь ставни старый молебен.
Брюнетистого баронета в профиль напомнил — 
Всплывающей стенки поклон и набелен 
До блеска кинжального — угол, гулом наполнил.

На ломаном языке, слова кромсая,
Элегии теснились, браунинг рядом с телом.
По плоским всплескам, как по стеклу босая,
Ступала, привидевшаяся в веках, вся в белом...
28 августа 2019

© Copyright: Вадим Шарыгин, 2019
Свидетельство о публикации №119082808955 


Звуконосность «небесной поэзии» не самоцель. Но поэзия неотделима от собственной звукописи, не может обойтись без богатого на оттенки или отголоски звука; без созвучий, без молчания голоса, без звукосмыслов, без ритма, формирующего собственный, возможно, главный, тайный смысл или предназначение стихотворения, на весь строй и смысл стихотворения. Голос читающего, тембр найденный, интонация, — создаёт стихотворение, подобно тому, как первые лучи солнца на траве — придают ей, высвечивая росинки, необыкновенный переливчатый многотысячный блеск, светоносность. Не просто город Венеция, что-то совсем другое можно расслышать в этом стихотворении, принадлежащем «небесной поэзии». Черты Венеции узнаваемы, вполне предметно участвуют в тексте, но, всмотритесь, вслушайтесь в текст (!),  проследите за интонацией : Венеция-город, как произведение искусства, получает дополнительные измерения — некие дополнительные объёмы впечатлений, объёмы пространства и времени, в которых сам процесс провозглашения слов, сами слова и словосочетания, и звукосочетания — Поэзия собственной персоной — обретает собственное дыхание, новый неведомый обыкновенному читателю и сочинителю стишков мир, лишь условно названный, в частности, именем: «Венеция». 

------------------------------------------- -------------------------------------

«Тёмные тайны» или

Постепенно, выходим за пределы обычного понимания...


Даже искушённый в поэтическим мастерстве человек с большим трудом справляется с обрушившейся на него грандиозной необыкновенностью, с бездной небесной поэзии или с поэзией бездны!

Вот, например, впечатления Владислава Ходасевича о книге стихов Мандельштама «TRISTIA» (1922 год): «Поэзия Мандельштама — благородный образчик чистого метафоризма... Поэзия Мандельштама — танец вещей, являющихся в самых причудливых сочетаниях. Присоединяя к игре смысловых ассоциаций игру звуковых, поэт, обладающий редким в наши дни знанием и чутьём языка, часто выводит свои стихи за пределы привычного понимания: стихи Мандельштама начинают волновать какими-то тёмными тайнами, заключёнными, вероятно, в корневой природе им сочетаемых слов — и нелегко поддающихся расшифровке. Думаем, что самому Мандельштаму не удалось бы объяснить многое из им написанного...»

Из диалога Осипа Мандельштама и Всеволода Рождественского :


« — Не всякие стихи можно отнести к природе поэтических явлений. Метра и рифмы ещё недостаточно. Нужен ритм. Нужны образы, и притом в свежей, неповторимой системе... Самое ценное в поэзии — это неожиданность. Понятия должны вспыхивать то там, то тут, ка болотные огоньки. Но их разобщённость только кажущаяся. Всё подчинено разуму, твёрдому логическому уставу. Только он лежит где-то там в глубине, и не сразу доступен... Поэтическая строка — это сама краткость. Это почти текст телеграммы. Лучшие слова в стихотворении не произнесены.  Их нужно найти тому, кто вас слушает. И только ваша вина, если они будут найдены неправильно или неточно. Поэт даёт только ассоциации, и в этом вся сила его воздействия.

 — Позвольте, а как же Пушкин? Поэты античности? И вообще поэзия прямо направленной речи?

 — Она существует. Ещё бы! Но главное в ней — не этот прямой смысл, а интонация автора. Не будь интонации. Поэзия превратилась бы в алгебраическую формулу, в ритмизованную теорему и оголённый силлогизм... Но всё это требует пояснений и завело нас слишком далеко. Вернёмся к вашим стихам. Вы ещё  злоупотребляете прямой речью и ещё не освободились от пристрастия к ложному украшательству. Словарь ваш ограничен, и к привычным словосочетаниям вы ещё не испытываете особой боязни. Небо у вас всегда «голубое», а море «бурное». Но у вас всё же обнаруживается вкус. И чувство экономии слов в строке. Этого достаточно для начала. Когда вы научитесь болезненно ощущать пустоты строфы и хоть немного почувствуйте прелесть неожиданных и неповторимых образных сочетаний, можно будет сказать, что для вас кончилось стихотворчество и начались стихи. Поэту подобает жить не тем, что он написал, а тем, что он напишет»

(Рождественский Всеволод. «Страницы жизни: Из литературных воспоминаний. М.; Л.: Сов. Писатель, 1962. С. 129-131)


Осип Мандельштам

Когда городская выходит на стогны луна,
И медленно ей озаряется город дремучий,
И ночь нарастает, унынья и меди полна,
И грубому времени воск уступает певучий;

И плачет кукушка на каменной башне своей,
И бледная жница, сходящая в мир бездыханный
Тихонько шевелит огромные спицы теней,
И жёлтой соломой бросает на пол деревянный...
1920

Когда смолкает последний звук шагов этого стихотворения, для меня наступает, меня захватывает огромная, наполненная безграничной жизнью тишина. Тишина, примерно такая, когда сочный голос соловья заставляет умолкнуть шумную птичью разноголосицу. Я осознаю себя какой-то очень похожей на земную, и в то же время совершенно иной — площадью : размером с эпоху, способную уместиться на ладошке младенца. Вы знаете ТАКУЮ площадь? Вы проходили одушевлёнными мгновениями тишины по её «лунным камням»? Вы дышали «бездыханностью» её воздуха? Я ощущая родной дом, мою неведомую необъятную настоящую Родину, явившуюся мне в талантливых неожиданностью и точностью строках этого стихотворения.

***

Я в хоровод теней, топтавших медный луг,
С певучим именем вмешался,
Но всё растаяло, и только слабый звук
В туманной памяти остался.

Сначала думал я, что имя — серафим,
И тела лёгкого дичился,
Немного дней прошло, и я смешался с ним
И в милой тени растворился.

И снова яблоня теряет дикий плод,
И тайный образ мне мелькает,
И богохульствует, и сам себя клянёт,
И угли ревности глотает.

А счастье катится. Как обруч золотой,
Чужую волю исполняя,
И ты гоняешься за лёгкою весной,
Ладонью воздух рассекая.

И так устроено, что не выходим мы
Из заколдованного круга,
Земли девической упругие холмы
Лежат спелёнутые туго.
1920

Я сейчас сделаю паузу в комментариях. Хотелось бы дать вам возможность самим найти «признаки небесности» этого стихотворения. Чуть позже, я поделюсь своим впечатлением. Мы ещё обязательно вернёмся к Мандельштаму, а пока читайте, читайте, читайте...

---------------------------------------------------------

Давайте провозгласим ещё несколько стихотворений Бориса Пастернака, раннего Пастернака, прислушаемся к Слову, являющемуся одновременно и смыслом и инструментом постижения смысла этих «небесных» стихотворений поэта:

Борис  Пастернак


Как бронзовой золой жаровень,
Жуками сыплет сонный сад.
Со мной, с моей свечою вровень
Миры расцветшие висят.

И, как в неслыханную веру,
Я в эту ночь перехожу,
Где тополь обветшало-серый
Завесил лунную межу,

Где пруд, как явленная тайна,
Где шепчет яблони прибой,
Где сад висит постройкой свайной
И держит небо пред собой.
1912

   Весна

                        1

Что почек, что клейких заплывших огарков
Налеплено к веткам! Затеплен
Апрель. Возмужалостью тянет из парка,
И реплики леса окрепли.

Лес стянут по горлу петлею пернатых
Гортаней, как буйвол арканом,
И стонет в сетях, как стенает в сонатах
Стальной гладиатор органа.

Поэзия! Греческой губкой в присосках
Будь ты, и меж зелени клейкой
Тебя б положил я на мокрую доску
Зеленой садовой скамейки.

Расти себе пышные брыжжи и фижмы,
Вбирай облака и овраги,
А ночью, поэзия, я тебя выжму
Во здравие жадной бумаги.


В лесу

Луга мутило жаром лиловатым,
В лесу клубился кафедральный мрак.
Что оставалось в мире целовать им?
Он весь был их, как воск на пальцах мяк.

Есть сон такой, – не спишь, а только снится,
Что жаждешь сна; что дремлет человек,
Которому сквозь сон палит ресницы
Два черных солнца, бьющих из-под век.

Текли лучи. Текли жуки с отливом,
Стекло стрекоз сновало по щекам.
Был полон лес мерцаньем кропотливым,
Как под щипцами у часовщика.

Казалось, он уснул под стук цифири,
Меж тем как выше, в терпком янтаре,
Испытаннейшие часы в эфире
Переставляют, сверив по жаре.

Их переводят, сотрясают иглы
И сеют тень, мают, и сверлят
Мачтовый мрак, который ввысь воздвигло,
В истому дня, на синий циферблат.

Казалось, древность счастья облетает.
Казалось, лес закатом снов объят.
Счастливые часов не наблюдают,
Но те, вдвоем, казалось, только спят.


Предлагаю вам, мои в веках читатели «Открытого письма»,
несколько своих стихотворений из цикла «Цветаева, Мандельштам, Пастернак»:


Вадим Шарыгин

О Мандельштаме (1)


Взгляд запрокинут в Рим, из рун изъят.
И топкая бездонность глаз — утопленница Майской ночи  — 
Анфас : из амфорных руин, из «ять»...
И зоркости, парящей в тишине, растоптанный комочек.

На тонком гребне вспенившихся губ :
Следы изведанных чудес и липкий хохот скомороха.
Небрежный тон действительности груб.
Легко становится, и вместе с тем, до слёз, до дрожи — плохо!

На выпуклых словах — слепая муть.
Спустились певчие с хоров, бредут впотьмах по вязкой пяди.
И рухнувший вглубь сердца сон вернуть
Не представляется желанным мне, простите, бога ради!

Кормилец нефов, нервов, куполов;
Длань арбалетчика в миг высвиста стрелы в нутро атаки.
Спит дворник, мебели для печки наколов...
Танцуют грозди спелых рук и ног — гарцует ритм сиртаки.

Прочищенной гортанью минарет
Бродяг на пир коленопреклонённый созывает, плача :
О том, что пусто небо, Рима нет,
О том как по' ветру раздольные развеяны апачи!

Пасьянс разложен. Трефы. Бубна пик.
Червивой стала черва, сердцем перезревшим багровея...
Какой-то малый у дороги сник
И полоснула мысль, как бритва сквозь ухмылку брадобрея:

Никто к нам не вернётся, чернь кругом,
Сгорает ночь, объемлем мир , присядем на дорожку!
Степь ярко подожжённая врагом,
Жизнь лебединая — не навсегда и смерть — не понарошку.

О Мандельштаме (2)

Взгляд запрокинут в Рим, из глаз изъят.
На дне глазниц : триерный всплеск и звёздный пояс Ориона.
Бой сердца, словно вытрушен из лат, — 
Царь Иудейский, на камнях, подле расшатанного трона.

На тонком гребне вспенившихся губ
Следы искромсанных чудес и липкий хохоток Петрушки.
Небрежный тон действительности груб
И эхо голоса об стенки бьётся в кровь — латунной кружки!

На вызревших словах — не смыта муть.
Спустились певчие с хоров, идут впотьмах домой, шаги считая.
И надо в сердце обронённый сон вернуть — 
О вышитых на небе снах над тушею Индокитая.

Кормилец сытых, зодчий Покрова,
Тебе ли Грозный царь дарует жизнь, выкалывая очи,
Чтоб не построил лучше... Смерть права :
Народ, безумствуя, безмолвный зов по мостовым воло'чит.

Прочищенной гортанью минарет
Бродяг на пир коленопреклонённый созывает, плача :
О том, что пусто небо, Рима нет,
О том как по' ветру развеяны раздольные апачи!

Непредсказуема метафора, как та,
Косая скоропись предновогодних почерков открыток,
В которых чувства через край, когда 
Московский снег идёт и Петербургских радостей избыток!

К нам не вернётся время, но возьми
Щепо'ть Сахары раскалённой с ще'потью двуперстья смысла!
Столько на звёздных пастбищах возни,
Что красота — дождижком вкрадчивым — над тихой далью свисла.


Над Пастернаком (1)


Что наделал с нами Семнадцатый год, Октябрь!
Калёной сталью — глубь сердец — изъёрзал, искромсал...
Смертельно ранена страна, струна, ох, табор
Пропавших в небесах имён... Огнива без кресал — 

Извлечь смогли, зажглись, сгорели, та и этот,
Донашивали души на окраинах чудес.
И красной скатертью стелился новый метод — 
Из кубиков слагать стихи и чуйствовавть в обрез!

С кровоподтёком переулочек. И дымо'к
Докуренных до обожжённых пальцев папирос.
И дождь подвешен к Питеру, и плакать ты мог,
Когда, как к стеклу вагона, к ладоням лбом прирос.

Речь-френч прямого покроя  — Измена, братцы!
Пусть голос, утопший в растраченном беге коней,
Умрёт! Так лучше, чем за буквальность браться,
Доканывая правдой жизнь, смерть делая больней!

Лоханью Балтика, вплотную к снам Кронштадта.
Совочком детским год прорыт в Двадцатый век —  в длину...
Одна действительность кругом! И с сердцем что-то...
Спит мир переиначенный! Утраченным вздремну.

Стать толмачом с борисоглебского на ваш?
Разжёванных кузнечиков отрыгивать птенцам!
...В бред навсегда перешли, в брод перешли Сиваш — 
Махновцы, приложили штыки к разбитым сердцам!

Наискосок от разбуженной ночи стихли,
Сливаясь с неподвижностью намокших глаз моих,
В столетних липах звоны меди, ростом с Тихвин,
Стращал пространство индюком нахохлившийся стих...

Трёхпалый в перьях день, склевав все крошки
С обложки «Избранное», избранился было весь
На постоялый двор. С ленивой прытью кошки,
Валялась, сшибленная палкой с яблонь, тайны спесь.

Над Пастернаком (2)

Цветная пагода июльского разгара и раздрая...
Переверни-ка время жизни, друг, в часах песочных, лей пески!
Шершавый ветер... Пошевеливая сосны, раздирая
В кровь душу, дышит роза алая, раздаривая лепестки.

Многоугольные зверинцы — всюду, всюду!
На тошнотворных лежбищах живьём родной вовсю чужой страны
На жизнь в беспамятстве отваливают ссуду — 
Нас нет на белом свете, мы давно упразднены, устранены.

Бежать нам некуда — везде одни и те же.
Есть в пряной густоте твоих, тобою неисправленных речей — 
Легчайший праздник, первозданный, зыбкий, свежий;
Там легче биться умершим сердцам, полёт кромешный горячей!

Ещё есть сны у нас, воспоминанья, стансы,
Непокорённый взгляд и голос, воздымающийся в глушь пустынь.
И аромат над звонкой хрупкостью фаянса;
Крюк есть на потолке Елабуги, снесённый Англетер... - Остынь,

Не горячись, отдайся струнным всплескам ивы!  — 
Я слышу голоса... Ночь закипает звёздным варевом! Молчу...
Не светочи достались — тени, тлен пугливый
И тьма, над ней, рука к руке, передают горящую свечу.

© Copyright: Вадим Шарыгин, 2019
Свидетельство о публикации №119071407929 



Мы продолжим разговор о «небесной» поэзии в завершающей части «Открытого письма».

ОКОНЧАНИЕ СЛЕДУЕТ


 

© Copyright: Вадим Шарыгин, 2020
Свидетельство о публикации №120040801198 


 

         Открытое письмо современникам       
 Окончание 




   Мы с вами, мои  вековечные современники,  — миновали, надеюсь с пользой,  описательную и разъяснительную земную или прозаическую поэзию, мы благополучно обогнули бескрайние болотные топи посредственного стихослагательства и теперь неуклонно и размеренно погружаемся : «шагами и мыслями в пучину неизвестности», в самую зыбкую, в самую закрытую часть «Открытого письма», медленно и неуклонно сближаясь с нарастающей плотностью ночующего в безвременье тумана. Вот-вот исчезнут ориентиры, ослепнет привычная «видимость», придётся идти даже не на ощупь, а по звёздам, по слуху, по наитию, — самозабвенно распознавая доселе неведанный, невидимый, невиданно-сказочный, неслыханно-сказанный облик новоиспечённого мира...

Напомню, что я выделяю два принципиально различных подхода к созданию и восприятию поэзии: подход «земной» и подход «небесный». Сейчас мы в разгаре познания «небесной» поэзии. Разбираемся в тонкостях «небесности» на примерах конкретных произведений. Наша задача научиться видеть «небесную поэзию», выделять её из бурного потока поэзии «земной», научиться ограждать её от массовых канализационных стоков и макулатурных залежей посредственных произведений.

 
Осип Мандельштам               

 
                ***
Я буду метаться по табору улицы тёмной
За веткой черёмухи в чёрной рессорной карете,
За капором снега, за вечным, за мельничным шумом…

Я только запомнил каштановых прядей осечки,
Придымленных горечью, нет — с муравьиной кислинкой,
От них на губах остается янтарная сухость.

В такие минуты и воздух мне кажется карим,
И кольца зрачков одеваются выпушкой светлой,
И то, что я знаю о яблочной, розовой коже…

Но всё же скрипели извозчичьих санок полозья,
В плетенку рогожи глядели колючие звезды,
И били вразрядку копыта по клавишам мёрзлым.

И только и свету — что в звёздной колючей неправде,
А жизнь проплывет театрального капора пеной;
И некому молвить: «Из табора улицы темной…»
1925



Как подходят к этому стихотворению слова Марины Цветаевой из очерка «Кедр» : «Вот она, здравому смыслу неподсудная, в победоносности своей бесспорная — Магия слова...Боговдохновенна образность его..».

Каждая строка — открытие! Каждое словосочетание — событие! В этом стихотворении не рассказывается о жизни моей, твоей, его, её, кого бы то ни было. Это стихотворение не идёт из пункта «А» в пункт «Б», не рассказывает о том, как хорошо или плохо живётся на земле, или о том как надо жить; не содержит в себе так называемой «душевности», которой, до рвотного позыва, бывают напичканы слюнявые рупоры посредственных произведений. Это стихотворение не решает ни одну из бесчисленных задач человеческого существования. Это стихотворение принадлежит человеческой жизни примерно так же, как вид из окна принадлежит окну или как вера в Бога принадлежит религии — вроде бы связаны внешними приметами, ан нет, совершенно независимы, несоизмеримы! Это стихотворение не просто «по крови» не совпадает с прозой, не принадлежит прозе, но не принадлежит прозе, потому что является, являет собою поэзию — поэтическое ви'дение, которое с точки зрения всё проясняющей и описывающей, и рассказывающей прозы — никаким «ви'дением» не является, скорее уж, «виде'нием»! Это стихотворение составляет «кровную» альтернативу прозе, как таковой! У этого стихотворения не просто смыслы, а звукосмыслы, то есть смыслы обрамлённые ритмом, настроением, голосом.

К этому произведению искусства поэзии можно возвращаться бесконечно и не только не устанешь, напротив, всё новые оттенки будут открываться, а состояние сознания, в котором однажды впервые и затем, раз и навсегда очутился, соприкоснувшись с магией этих строк — не покидает, подхватывает, с полновесным ощущением новых степеней свободы — взгляд из неоткуда и со всех сторон одновременно. Слова стихотворения, кажутся вполне себе «земными», а вот ощущения от их уникального сочетания — совсем небесные, преодолевшие земное притяжение, но не впавшие в заумь, в наборы ребусов или потоки сознания, на которые так богаты нищие на талантливость стихи большинства современных стихотворцев.

Вот, например:

Людмила Вязмитинова

***

монах-распутник
глазницы неба
клубами дыма
зовут к распятью
оргазмы оргий
скользнули мимо
нам мало дыма
нам надо стать им

пригожий отрок
красна девица
Ему — виднее
а нам больнее

в глазницах неба
опять клубится
пронзая спицей
на колеснице
кудрявый Эрос
кривая кукла

сомкни ресницы

сквозь колесницу

пустыня снега
Нуль Абсолютный
    нагое тело
телесный Гамлет
жить или нежить
тень Абсолюта
     нагое Я

На мой взгляд, поток авторского сознания этого стихотворения со всеми его: «оргазмами оргий», с «глазницами неба», с намерением «сомкнуть ресницы сквозь колесницу», с «телесным Гамлетом» и с «тенью Абсолюта» и «нагим Я», пусть даже записан построчно и уместился в столбик, и вроде бы не переводим на язык прозы, тем не менее — языком поэзии тоже не является. Ощущается дефицит поэтической речи, то есть острая нехватка в этом стихотворении речи с максимальным присутствием стиля, гармонии, неординарности без эпатажа — в словосочетаниях, в метафорах, в самом строе словесности.

Итак, поэтическая речь в моём понимании — это реализованное умение сохранять лаконичность, не теряя ёмкости слова или это умение ГОВОРИТЬ словами, а не ГОРОДИТЬ из них словесный огород по типу пирамиды из кубиков под рукой младенца,— то есть, речь поэзии — это реализованное поэтом, благодаря божественному дару слова, умение производить впечатление на сознание читающего с помощью таких языковых конструкций, которые развивают, обогащают, а не угнетают или обкрадывают  воображение читателя!

Когда стихотворение сплошь состоит : либо из обыденных слов, либо из выкрутасов потока авторского сознания, балансирующих на грани глупости и грубости — тогда такое стихотворение не переводится на язык прозы не потому что является поэзией, а потому что ни прозой не является, ни поэзией и вообще ни в какие ворота не лезет, наводит тень на плетень, похоже не на умудрённого опытом общения профессора, умеющего сказать сложно, но интересно и выразительно, но на молодого доцента, вываливающего на аудиторию все хитросплетения своего воспалённого от обилия теоретических знаний мозга.

В стихотворении Мандельштама поэтическая фраза строится причудливо, но причудливость завораживает, магическим образом расширяет границы сознания гражданина поэзии, и вместе с тем, в основании такой фразы лежит здравое понятие. Это и есть реализованный дар слова и высшая форма поэзии — небесность поэзии.
В стихотворении Вязмитиновой — обыденность языка сменяется репликами-ребусами, которые не хочется разгадывать, к которым не хочется возвращаться: и уже не важно кто там кого зовёт к распятью: «глазницы неба клубами дыма» или «оргазмы оргий», поскольку все эти глазницы, клубы и оргазмы в купе с монахом распутником — просто-напросто словесная кучемала, даже не винегрет, нет в них ни звукового, ни смыслового, ни художественного сочетания. Нет в них волшебства. И «телесный Гамлет» в компании «Абсолютного нуля» и предложение-попытка «сомкнуть ресницы сквозь колесницу» - всё это ближе к «языку без костей», чем к языку поэзии. Воображение не заостряется, но тупеет под действием такой словесности.


Я надеюсь, что не пройдёт и десяти-пятнадцати лет каторжного почётного читательского труда для многих их вас, читающих это «Открытое письмо», как зародится способность почти мгновенного распознавания и наслаждения «причудливостью небесной поэзии», несмотря на крепнущие современные потоки «притворчивости» под причудливость!

Никто за вас не пройдёт этот путь. Только те возможности сознания, возможности воображения, которые сложатся у вас на момент остановки сердца — будут влиять на то: станет или нет момент «остановки сердца» моментом «остановки жизни».


А теперь, давайте попробуем «закрепить наметившийся успех» познания «небесной» поэзии,
сравнив небесность провозглашённого стихотворения Мандельштама с земным, типовым или обыкновенным вдохновением в стихах, которые были современниками моей жизни и творчества, — например, в стихотворениях некоторых авторов-участников творческих встреч Клуба Поэзии Тимура Семёнова :


Юлия Пикалова

СОЛНЦЕ

Как нежно заря занималась, как солнце всходило легко!
Трава, заблистав, умывалась, тумана стекло молоко.
Тепло по земле побежало, лучистую радость лия,
и вот — накалилось до жара, как ты, дорогая моя.
И режет безжалостным оком, и жжет беспощадной рукой
твой день, обернувшийся шоком; скажи, ты хотела такой?
Скажи, ты такой предвкушала, сужая глаза на восток?
Как остро зрачков твоих жало, как лик твой прекрасно жесток!
И рек пересохшие русла, и гор почерневшие рты,
и небо, что в пекле потускло, — смотри, что наделала ты!
Но солнце уходит на запад, восток же его не сберег;
что ж, милая, прячешь глаза под ладони своей козырек?
Иль видеть тебе нестерпимо, причем нестерпимо вдвойне,
что солнцем владение — мнимо, что солнце уходит — ко мне?

-------------------------------------------------------

<<<<...Нежно заря занималась
тепло побежало
тумана молоко
радость лучистая
режет оком
жжёт рукой
острое жало зрачков
лик жесток
русла пересохшие
рты гор почерневшие
небо потускло
козырёк ладони..>>>.
 
В этом стихотворении, на мой взгляд, нет ни единой поэтической строки, ни одного образа достойного продолжения лучших традиций русской словесности. Все словосочетания привычны, тривиальны и предсказуемы, как речь тамады на свадебном застолье, как заголовки газет или ответ политика на запрос гражданина. Стихотворение увлеклось содержанием или финалом по типу: «мораль той басни такова» и не имеет ничего общего с поэзией, с её сутью и миссией на земле.

Ирина Кабыш

***
И окно ли выходит в деревья
иль деревья заходят в окно.
И печаль, словно мир, моя древня,
И ему, как всегда, всё равно.

И деревья кончаются небом,
но туда ты меня не мани :
не кори меня, Господи, хлебом
утоли ты печали мои.

Не выходят наружу рыданья,
но спекаются комом в душе,
и такая там плотность страданья,
что оно как бы счастье уже.

----------------------------------------------------------
<<<<Окно... в деревья
деревья … в окно
печаль древня
ему всё равно
кончаются небом
не корми хлебом
утоли печали
не выходя наружу
спекаются комом
наружу рыданья
плотность страданья
как бы счастье...>>>>

Почти всегда находится кто-то из неимущих в поэзии людей, тот, кто, прочитав стишок этот или подобный этому, скажет с глубокомысленным видом: «тут что-то есть...» или бросит на ходу: «а мне нравится». Всегда найдётся тот, кто поддержит такой стишок в его публичном марше по головам и душам современности.
Но когда-нибудь, спустя годы или десятилетия, это принципиально не будет кто-то один из прочитавших сегодня  моё «Открытое письмо», и уж тем паче кто-то из прикоснувшихся к «тайному жару» небесной поэзии. Одного единственного из вас, кому категорически «не понравится» стишок подобный этому, — для продолжения поэзии, для продвижения дела неба на земле — будет достаточно. А если вас будет несколько человек, то ни какие сотни тысяч или даже миллионы свободных от очарования поэзии произведений — не смогут уничтожить поэтическое восприятие мира в чудом уцелевших душах новых поколений граждан поэзии, «земных небожителей»!
Когда начнутся типовые расхожие рифмы, например, когда за «небом» ожидаемо последует «хлебом», когда стихотворение (краткое или длинное) начнёт «читать вам морали» — одно это уже будет хорошим сигналом для вас того, что вы будете читать эти самые «морали», но не поэзию. Будьте бдительны, потенциальные и будущие граждане поэзии! Не позволяйте обыденному, обыкновенному подменять  в вас — вам Богом данную — устремлённость к необычайному!


Станислав Айдинян


   Мы идем по кромке бытия
Неисповедимо странен путь,
Не свернуть с пути, не обогнуть
Тот утес, — к нему влечет судьба.

У огромной, девственной скалы,
Где растут прощальные цветы,
Исчезают радость и печаль,
Исчезают тихо – я и ты…

Свет и светоч

С твоей душой побыть наедине —
С душой, единой с миром наважденья
Где зеркала меняют отраженья,
Неверен как огонь болотный свет.
Но глубоко под илом мутных дней
Есть светоч неземной, подводной тайны.
Все отсветы его как судьбы неслучайны
Все отсветы его – с небес сошедший свет.
Светло с душой побыть наедине
И «я» и «ты» меняются местами,
Однако не под землю ход для тайны
Однако не с болот исходит свет…

<<< Казалось бы, эти два стихотворения обладают краткостью, они немногословны, но то что я называю типичной «обыкновенностью» или, по другому говоря, поэтической немощью в них налицо. Первое четверостишие первого стихотворения: из четырёх строк — четыре, на мой взгляд и слух, ни о чём. Что в них «поэтического»? Проза жизни, проза мысли в столбик записанная есть, а поэзии нет: «идём по кромке, путь странен, не свернуть, не обогнуть утёс, к нему влечёт судьба». Не обогнуть можно и столб, и к нему, бывает, «влечёт судьба», ну и пусть себе влечёт. Или не влечёт. Это что — дело поэзии — потратить половину текста стихотворения на запись, как из ежедневника психотерапевта, о том куда-кого, якобы всех, якобы влечёт?!  Вторая половина стихотворения свои четыре строки тоже лихо разбазаривает: что, например, дают «скале» эпитеты «огромная», «девственная»? А если, вдруг, скала оказалась бы маленькой и не девственной — стала бы она от этого не «той самой», которая нужна автору для каких-то важных целей, мотивов написания этого стихотворения? Усиливают ли драматизм «утёса» «прощальные цветы» из шестой строки стихотворения? Возможно, да... Но на мой взгляд, драматизм получается пока какой-то предсказуемый, как рецепт врача со слабительным средством от запора, какой-то навязанный автором, а не навеянный Словом, а уж финал, в котором «исчезает радость и печаль», а затем «я и ты» и вовсе похож на цифру «4» после сложения «2» + «2» и знака «=»! Краткость в данном стихотворении — не «сестра таланту», не сопровождена ёмкостью, весомостью Слова.
Второе стихотворение «Свет и светоч» характерно и типично желанием сказать многих стихотворцев сказать всё-таки что-то поэтическое, что-то наполненной тайной, и неспособностью исполнить задуманное  в слове. Данное стихотворение, например, изобилует многообещающими словами и словосочетаниями, типа: «наваждение»,  «отражение», «под илом мутных дней», «как огонь болотный свет», «светоч неземной», «подводная тайна», «отсвет»,  “с небес сошедший свет», но самой тайны, или таинственной, потрясающей воображение, чарующей пространственности и пространности напрочь не содержит! Вся «тайна» свелась не к неопределённости, а к определённой банальности, что, мол, свет, он, конечно и такой и сякой и болотный, но «для тайны не с болот исходит»... Поэзия должна полновластно присутствовать, так сказать, « в процессе текста произведения», а не полновластно намереваться это сделать, в течение всего текста стихотворения, интригуя читателей столь немощной образностью и художественностью, что под занавес стиха гарантирует читателю неумолимую уверенность: именно «под землю уходит свет»... >>>

P.S. Ещё раз подчеркну: отказывая некоторым конкретным стихотворениям в наличии у них поэзии, как таковой или «небесности» поэзии, я ни в коей мере не покушаюсь на весь творческий потенциал их авторов. И не исключаю, и верю, и надеюсь что в творческих закромах у них найдётся много других, подлинно поэтических произведений.



Ремарка:
   Фон, на котором происходит «Открытое письмо»:


Сотни и даже тысячи произведений подобных этим, легко встретить в нашей отдаляющейся от поэзии современности. Обыкновенные, развоплощённые слова, расположенные построчно и в столбик,  — буквально заполонили литературное пространство российской современности — прописались в тематике «клубов поэзии», творческих вечеринок, конкурсов, в группах «узкопоклонников» творчества того или иного поэта.
Обыкновенное, выхолощенное, не осенённое тайным очарованием слово, вполне устраивает редакторов литературных изданий и проектов, многочисленных титулованных тусовщиков от литературы, участников литобъединений и поэтических фестивалей, конкурсов, проектов. Литературный институт  штампует поэтов, знающих теорию стихосложения и не имеющих божественного дара для перехода от стихосложения к поэзии. Творческие посиделки всероссийского «поэтического досуга» упростили понятие поэзии до максимума и свели к минимуму честный разговор о поэзии, поиск и поддержку талантов. Новые молодые поколения посредственных стихотворцев, читателей и редакторов — идут в ногу со временем ко всему временному, земному, «земноводному»  — культивируют потоки воспалённого мозга по типу: «мели Емеля — твоя неделя!», главное, чтобы в столбик записано было, главное, чтобы сходу понятно было всем и каждому, либо чтобы реализовался план «Б»: словесным электрошоком приучать читателя к восхищению и обожанию модной «непохожести на классику»... И степень такой «непохожести» доведена современными «какбыпоэтами» до абсурда.

Именно в этих условиях я пытаюсь прокладывать  «открытый путь» возвращения хотя бы кого-нибудь когда-нибудь, к закрытой, к забытой «наглухо» поэзии. Вместо сталинской диктатуры и репрессий времён Мандельштама — всероссийская диктатура обывателей, диктатура тусовщиков, диктатура посредственностей. Сегодня царствует полная, распоясавшаяся свобода от знания и свобода от уважения к поэзии. Мероприятия о поэзии подменили саму поэзию — раж организаторов и жар участников — образовали прожаренную отбываловку, сводящую понятие поэзии к самым поверхностным, примитивным формам и значениям. Избранным, отныне, может стать каждый — только не снижай темпа трёпа с братьями по разуму, только будь уверен, что уже разбираешься в поэзии, только будь активным участником досуга, клепай стишок за стишком и не извлекай себя из тусовки; только разместись удобно на стульчике Мероприятия и в меру приятия хорошо проведи время, аплодируй «рифмованной душевности» и учись отдыхать в обнимку с поэзией — и всё, и можешь считать свою жизнь в эпицентре культуры, а себя другом народа и сподвижником поэзии, Маратом литературы!

Вы, читатели в веках «Открытого письма»,  должны знать на фоне какого массового помешательства больных на всю голову стишками любителей досуга, это письмо создаётся! Как там у Высоцкого: «все почти с ума свихнулись, даже кто безумен был». «Открывшее кингстоны Открытое письмо» — тонет посреди массового упоения сиюминутной причастностью к поэзии : многотысячные «друганы поэзии» обступили её плотным кольцом с потным лицом  — страшен момент истины нашей убогой реальности. «Заклятые друзья гибели русских поэтов» с их-то, поставленной на поток, «индустрией любви» — по сути своей, наносят бо'льший урон поэзии, чем её явные и равнодушные к ней  «враги». Организаторы и участники «массовой индустрии любви к поэзии»  — это гаранты усугубления процесса деятельной деградации и профанации читательских восприятий  в рамках запущенного механизма самоликвидации всей нашей так называемой «цивилизации от розетки».

Познание «небесности» невозможно без отказа от обыкновенности, без инициации в себе нового отношения к ценностям жизни, к делу неба на земле...

Вот такой «фон-барон» сопутствует написанию «Открытого письма».
И если, спустя столько лет после его опубликования, вы, мои случайно уцелевшие мемуаристы и историографы поэзии,  читаете эти строки, и если к тому времени, к вашему времени найдутся люди ещё не утратившие интерес к поиску и возрождению поэзии на земле — значит, свершилось, как минимум, чудо, значит мы, считанные поэты и ценители поэзии эпохи «кликов и перепостов», не зря положили жизни свои, не зря держались на последнем рубеже и не сдали обывателям своей эпохи ни пяди поэтической земли!

Вспомните об этом.



Продолжаем путь постижения «небесной» поэзии.
 

Предлагаю вашему вниманию отрывок из книги воспоминаний
Семёна Липкина «Уголь пылающий огнём» :

«... Подобно тому, как истинный живописец требует, чтобы сюжет картины выражался с помощью рисунка и цвета, а не, скажем, с помощью заранее нам известной исторической фабулы, Мандельштам требовал от стихотворного слова, чтобы оно прежде всего было музыкой, чтобы смысл ни в коем случае не предрешал слова. Мандельштам много и часто говорил об этом, и без какой-нибудь утончённости он расшвыривал метафоры, но был чужд краснобайству, здание его фразы строилось причудливо, но основанием всегда служило здравое понятие... После многих бесед с Мандельштамом о ритме, после многих лет работы я пытаюсь ответить. Мы, стихотворцы, часто действуем, заколдованные ритмами данной литературной эпохи, даже данного десятилетия. Есть не только словоблоки, есть и метроблоки. Картина общеизвестная. Как вырваться из этого колдовского плена? Никакие советы не помогут, кроме разве плодотворного разъяснения, что дело обстоит именно так. Умение слушать ритм есть умение врождённое, от Бога данное. Суть в том, чтобы мысль, слово и ритм возникали одновременно. Но не обязательно, чтобы мысль была сногсшибательно новая. «Бывал я рад словам неизречённым», — сказал Рудаки одиннадцать веков назад на языке фарси, сказал с помощью размера, основанного на чередовании долгих и кратких слогов. «Мысль изречённая есть ложь»,  — сказал в прошлом веке Тютчев с помощью русского четырёхстопного ямба, совершенно не похожего на такой же ямб Пушкина : другой ритм! Мандельштам открыл для себя, что  слово не живёт в стихе отдельной жизнью, что оно связано семейными, родственными, дружескими, общественными узами с другими словами, эти узы, существуя, нередко сокрыты от читателей, и поэт обязан их раскрыть и даже пойти на тот риск, что слово будет связно со словом не прямой связью, а с помощью непрямых, не сразу замечаемых, но, бесспорно, физически существующих связей, порой более сильных, чем наглядные прямые. Вот они-то и рождают ритм, сами обязанные своим появлением ритму... Мандельштам говорил: 
-Размеры ничьи, размеры Божьи, принадлежат всем, а ритм есть только у поэта — принадлежит ему одному... «Возмездие» у Блока не получилось, потому что ритм рабски заимствован у Пушкина...»


NB! «Небесная» поэзия не просто так одинока в поэтах-создателях и читателях-ценителях. Очень и очень не просто человеку — участнику цивилизации «прямоугольных решений по-быстрому»  — постичь признаки и значение, и уж тем паче, тайное очарование небесной стороны искусства поэзии.  Я, очень вероятно, так и не смогу достичь поставленной цели «Открытого письма»  — не хватит «прозы», чтобы пересказать, на пальцах показать вам «очарование и значимость небесной поэзии».  Кроме того, для успеха мне нужен обновлённый человек — человек, добровольно изменяющийся по отношении к своему привычному «образу потребления мира». Нужен новый читатель. Без стишков. Без увлечённости стишками.  Без ежедневной болтологии под видом общения. Без пустопорожнего досуга. Освободиться от посредственного, и уж тем более, заглянуть за грани возможностей «земного» подхода к поэзии — на это у читателя поэзии, решившегося на перемены в себе, уходят месяцы и годы упорного читательского труда; для читателя понаслышке или человека ничего не меняющего внутри своего восприятия — «по-быстрому» уйдёт, по моим прикидкам, не менее двадцати, двадцати пяти лет, время и возраст, жизнь и смерть излечивают от стишков — жизненные потери, а также собственная ничтожность и ничтожность привычного окружения — на каком-то, на завершающем этапе жизни накопят такую громадную достоверность, усталость и разочарование в пустых и простых формах, словах, решениях, что именно они, могут катализировать желание перемен. В одинокой комнате, в предсмертной больнице, в доме престарелых, на пике собственной никому-не-нужности  — и «земная поэзия», и пожизненная увлечённость поверхностным — могут наконец-то уступить место потребности в «небесном» в сознании человека. Главное, чтобы хватило времени и сил. «Хороша ложка к обеду».

«Небесная» сторона поэзии — обратная сторона Луны — надо взмыть, преодолеть притяжение земного, обогнуть видимую сторону и только после всего этого, увидеть «обратную сторону мироздания».


Ещё одно произведение, в котором реализуется «небесный» подход к поэзии:

Осип Мандельштам

Ласточка

Я словно позабыл, что я хотел сказать,
Слепая ласточка в чертог теней вернётся,
На крыльях срезанных, с прозрачными играть.
В беспамятстве ночная песнь поётся.

Не слышно птиц. Бессмертник не цветёт.
Прозрачны гривы табуна ночного.
В сухой реке пустой челнок плывёт.
Среди кузнечиков беспамятствует слово.

И медленно растёт, как бы шатёр иль храм,
То вдруг прикинется прозрачной Антигоной,
То мёртвой ласточкой бросается к ногам
С стигийской нежностью и веткою зелёной.

О, если бы вернуть и зрячих пальцев стыд,
И выпуклую радость узнаванья.
Я так боюсь рыданья Аонид,
Тумана, звона и зиянья.

А смертным власть дана любить и узнавать,
Для них и звук в персты прольётся,
Но я забыл, что я хотел сказать,
И мысль бесплатная в чертог теней вернётся.

Всё не о том прозрачная твердит,
Всё ласточка, подружка, Антигона...
А на губах, как чёрный лёд горит
Стигийского воспоминанье звона.
1920



«Беспамятность строки» небесной поэзии не означает её беспомощность и бестактность. Строка небесной поэзии обладает уникальным свойством : производит в сознании читателя, даже в самых запущенных случаях, неизгладимое впечатление. Не эпатажем, не выпячиванием формы или содержания, но какой-то, во истину эпической силой в ней заключённой. Поэтическая речь небесной поэзии — это не просто правильные (с точки зрения раскрытия темы, замысла, содержания) подбор и расстановка слов, как это делается в произведениях земного подхода к поэзии,  —  в «небесном» случае слышится речь «небожителя» : то есть сущности, обладающей гибким или пластичным сознанием, позволяющим приближать отдалённое и отдалять близкое не в угоду, например, «теме», а во имя торжества вечного или в угоду «вечной теме». Слово с поправкой на вечность — вот она, поэтическая речь небесной поэзии. Но что это значит : «с поправкой на вечность»? Означает ли «вечность»  — вечное повторение или «возможно всё»? Не обязательно. Напротив, в вечности невозможно «всё»! Это у «временных людей» : у временных поэтов и у временных читателей — возможно всё. Всё ничтожное.

Я ощущаю «привкус вечной темы» в поэзии только в тех редчайших случаях, когда поэту, в силу богом, а не Литературным институтом данного таланта, удаётся сотворение Слова, в котором есть возможность осуществления «непрерывности жизни», или возможность освобождения от «компактного восприятия», от шелухи «горелуковых» будней, от мелочных взглядов, личных тем и от прогорклых злободневностью мыслей; это возможность освобождения от забвения и умирания; то есть, когда поэт сотворяет «небесное произведение», обладающее сверхсодержанием —  содержанием составляющим собственно словесный орнамент произведения — такое особое переплетение слов и словесных конструкций, звучаний, которые дополняют, то есть развивают, расширяют друг друга, создают дополнительные грани или многомерность произведения. А  «многокомнатная» или «анфиладная» образность, наглядно обучает, облучает сознание читателя свойствам пространства вечности, тем самым способствуя исчезновению «плоского» или «однозначного», или «плотного», или «деревянного» человека и возникновению человека «абстрактного», «гибкого», «объёмного», «эфемерного», «многозначного», знающего цену и значение: «голосу молчания», нюансам и оттенкам. Высший пилотаж «небесной поэзии»  — в её  невесомой  недосказанности или в весомой неопределённости.


Четыре «если»

Давайте вместе, ещё раз, провозгласим начальные строки этого стихотворения:

Я словно позабыл, что я хотел сказать,
Слепая ласточка в чертог теней вернётся,
На крыльях срезанных, с прозрачными играть.
В беспамятстве ночная песнь поётся.

Не слышно птиц. Бессмертник не цветёт.
Прозрачны гривы табуна ночного.
В сухой реке пустой челнок плывёт.
Среди кузнечиков беспамятствует слово...

Реализующаяся вечность в небесной поэзии — это такое общение, такое обращение, такой монолог (поэта , а затем, читателя!), в котором сознательно потеряна «прямая линия» (от каждого слова, звука, строки, строфы до каждого чувства), потеряна «прямая речь», «прямой или легко доступный, однозначный смысл», смысл лежащий на поверхности — и всё это создано не от нечего делать, не формы ради, а для того, чтобы изменить способ восприятия мира читателем.

Прочитав первую и вторую строфы стихотворения Мандельштама — что, практически мгновенно, всплывает в вашем сознании, какие именно ассоциации?

 1.
Если это только, например, распознанные : плохая память автора, как главная забота и смысл написания стихотворения, и ослепшая ласточка из первой строфы, а из второй строфы вами опознана красота природы, например: ночь, поле, кони и т. п., то это будет означать, что у вас начальный  уровень восприятия, или что у вас плоское, поверхностное восприятие, при котором все объёмы впечатлений, которыми богат текст произведения поэзии сводятся к  предметным значениям слов и ценность стихотворения определяется количеством встретившихся сходу понятных, лично вам знакомых словосочетаний. Всё незнакомое проглатывается по-быстрому, без аппетита, по принципу: «уж если дали бесплатно подкрепиться, то поем, но не будет мне сытно, не обнаружу в миске «мяса содержания», не обессудьте, благодарности не будет!».  «Поем» побеждает «поём».

2.

Если это попытка выстроить историю, зафиксировав «забывчивость автора», как главную тему и «главных действующих лиц» уже в первых двух строфах: сам автор, ласточка, птицы, бессмертник, табун, ещё птицы, кузнечики и т. п., — значит, ваше восприятие — это восприятие прозаического человека, у которого чтение этого стихотворения есть «перекур», краткий отдых от процесса проживания в непрерывной прозе собственной жизни. Прочитал первую и вторую строфу какой-то там (очередной?) поэзии и не обнаружив стройности повествования, не найдя явного «чёткого описания происходящего», не обнаружив «содержания», уже находится на грани потери интереса к тексту, а то и  в эпицентре зарождающейся в душе враждебности, читая, скорее по инерции, чем увлечённо, с трудом воспринимая «странные», «бесполезные», «беспомощные» строки и словосочетания странного стихотворения.

3.

Если вы, прочитав первую и вторую строфы, почувствовали некое свойство зарождающегося в стихотворении мира, если вы погрузились в состояние мира созданное в вас поэтом, например, состояние тишины, безмолвия, значит, у вас, как минимум, имеется в наличии поэтическое восприятие, точнее говоря, у вас минимум поэтического восприятия, такого, которое, не акцентируясь на предметных значениях слов, практически мгновенно суммировало их, обнаружило «красную нить» или подспудный смысл происходящего в стихотворении и погрузилось в «терпкий аромат чужестранных специй», параллельно узнавая и фиксируя его конкретные источники, оставаясь, при этом, в рамках содержания, сохраняя дистанцию между собою и стихотворением, воспринимая стихотворение, как красивую, неведомо зачем и для кого сделанную игрушку, на которую можно какое-то время полюбоваться и потом отложить в сторону и жить дальше, любуясь многочисленными другими словесными игрушками, почти такими же как эта, лишь с другим сочетанием форм и красок.

4.

Если же, мгновенно возникшее в вас состояние, например : слепота, тишина, безмолвие — явились для вашего восприятия не финальной, а лишь начальной, отправной точкой, и вы мгновенно ощутили «ключевое», уникальное слово или словосочетание первой и второй строфы, например: «беспамятство», как существительное, как нечто существующее и «беспамятствовать» в качестве глагола, действия, невидимого глазу «движения самой жизни», «движения неподвижности», да к тому же, вы параллельно с этим, оценили уместность, уникальность и уместность эпитетов первой и второй строфы, таких как: «слепая ласточка», «чертог теней», «с прозрачными играть», «прозрачные гривы», оксюморон «сухая река», «бессмертник», означающий и название растения, и тайную мечту каждой души человеческой,  — и после всего этого — погрузились в состояние: не просто тишины — в состояние непростой тишины — в состояние безмолвия, но не бессловесного и беззвучного безмолвия, а в мир безмолвно вымолвленных речей, звуков, гулов, в мир «множественного состояния поэтической материи», пребывание в коем настолько же условно, эфемерно, незримо, насколько и реально для гражданина поэзии, для «гражданина обратной стороны мироздания»!
Мир этот только частично вмещается в «беспамятство строки». Беспамятство — не оболочка, не внутренний контур предела, но состояние выхода — стояние взгляда, стояние ветра, стояние времени — словно, у «движущегося» вагонного окна, напротив, одновременно возникающего, изменяющегося и удаляющегося пейзажа...

Именно в таком состоянии вы готовы для рандеву со третьей и последующими строфами стихотворения.
 И это значит что ваше восприятие равно восприятию «небесного» подхода к поэзии.

В случае наличия у вас восприятия высшего уровня или четвёртого «если», вам наверняка хватит запаса «беспамятства», сновиденности для постижения происходящего в третьей, и во всех дальнейших строфах, и во всём стихотворении в целом. Например, в момент прочтения третьей строфы, к найденному ключевому «беспамятству», вы автоматически, согласно выработанным ранее навыкам и вашей личной читательской традиции, наверняка присовокупите дополнительный объём впечатлений: с помощью подобранной вами нужной интонации, верно угаданного ритма, верно прочувствованного настроения текста, в котором звучат  «беспамятные строки». А к концу провозглашения третьей строфы вы уже, буквально, сроднитесь с желанной метаморфозностью повествования, когда всё свободно перетекает из одного в другое, всем существом своим воспринимая этот, именно этот, главный смысл происходящего — условность, неопределённость, непредсказуемость и какую-то, почти младенческую расслабленность и доверительность, возведённую гением поэта в образ и принцип жизни, который, вероятно, изначально был заложен в человеке, знаком человеку, но утерян со временем, в процессе непрестанной борьбы человечества за выживание. И вы ещё, конечно, оцените то, с какой филигранной, грациозной точностью, с какой изобразительной силою выписана поэтом, например, «замедленность», и то, как искусно беспамятство строки увязано автором с замедленностью. Вы успеете восхититься неожиданностью, нежданностью образов, без потери здравого смысла, без утраты чувства меры.

«В поэзии, в которой всё есть мера и всё исходит от меры и вращается вокруг неё и ради неё...»
        Осип Мандельштам «Разговор о Данте»

Вас не остановит, уже устаревшая в вас, привычка ожидать от прочитанного текста или отрезка мгновенной ясности содержания, вы также не будете «цепляться» к словам, пытаясь вытрясти из них «всю душу» — их предметные значения. Всё это уже в прошлом, раз ваше восприятие находится на уровне четвёртого «если».

Но главное: вы уже научились САМОМУ СЛОЖНОМУ В ЧИТАТЕЛЬСКОМ ДЕЛЕ: практически сходу отличать оригинальность, волшебную завораживающую необыкновенность языка поэзии, «потустороннюю образность», развивающую воображение читателя — от образности штампованной, от коверкающего воображение читателей нагромождения слов, связанных друг с другом либо короткой удавкой клише, либо ассоциативным рядом длиною с экватор.

Итак, завершая прочтение вы уже, вероятнее всего, успеете по-достоинству оценить необыкновенность словесности стихотворения, в котором из слов возникает Слово, и вы не просто будете увлечены орнаментом стихотворения — вы станете его неотъемлемой частью, его новым голосом — вы будете переводчиком, перевозчиком с божественного (берега) на русский звукосмыслов стихотворения, вы увидите строфы со стороны, с высоты «птичьего полёта», с высоты «полёта во сне и наяву».   

И когда строки и строфы наконец-то умолкнут в вас.... Долгое послевкусие, какой-то услышанной музыки сфер, какой-то еле угадываемый след проскользнувшей тенью и оставшейся непознанной тайны — продлит пребывание вашего сознания в удивительно свободном, невесомом, не обусловленном добром и злом состоянии сознания — создания мироздания! Вы почувствуете лёгкое, как предрассветный ветерок, величие, почувствуете значимость всего произошедшего с вами в этом стихотворении...

И если кто-то, в этот момент или позже предложит вам, на вскидку, строки и строфы из других известных вам стихотворений, типа:

«...зовут к распятью
оргазмы оргий
скользнули мимо
нам мало дыма...»

или

«Как нежно заря занималась, как солнце всходило легко!
Трава, заблистав, умывалась, тумана стекло молоко.
Тепло по земле побежало, лучистую радость лия...»

или

«И деревья кончаются небом,
но туда ты меня не мани :
не кори меня, Господи, хлебом...»

или

«У огромной, девственной скалы,
Где растут прощальные цветы...»

или

«...Есть светоч неземной, подводной тайны.
Все отсветы его как судьбы неслучайны
Все отсветы его – с небес сошедший свет»

или ещё тысячи и тысячи строк и строф, подобных этим, в которых будет много чего интересного намешано, много воздвигнуто словесных нагромождений, много разукрашенных сюжетов, в которых будет встречаться слово «тайна», но самой тайны, и уж тем более «небесной» составляющей поэзии не будет и в помине. И тогда, вы поблагодарите и отстраните от себя все эти тысячи обыкновенных слов, в большей или меньшей степени похожих на поэзию...

Вы уже не будете прежними, даже если будете добросовестно читать нескончаемые «оргазмы оргий» или «тумана стекло молоко», «небом-хлебом» и о «девственности скалы», или «светочи подводной тайны» , ещё долгие годы и до смертного часа дней своих.

Однако, «небесной» встречи с «землёю поэзии», возможно, единственной в жизни, пусть даже мимолётной, полностью забыть уже не сможете. Именно поэтому поэзия в целом и небесная сторона поэзии, в частности,  вопреки подавляющему численному превосходству посредственного и приземлённого, всё-таки существуют на белом свете —  существуют и здравствуют забытыми, убитыми, преданными, но так никем и не побеждёнными строчками — стихами неба на все времена, на всей покатой плоскости земли!


Информация к размышлению:

«Образное мышление... всякой истиной поэзии осуществляется при помощи свойства поэтической материи, которое я предлагаю назвать обращаемостью или обратимостью. Развитие образа только условно может быть названо развитием. И в самом деле, представьте себе самолёт... который на полном ходу конструирует и спускает другую машину. Эта летательная машина так же точно, будучи поглощена собственным ходом, всё же успевает собрать и выпустить ещё третью... для точности я прибавлю, что сборка и спуск этих выбрасываемых во время полёта новых машин является не добавочной и посторонней функцией нашего летящего аэроплана, но составляет необходимейшую принадлежность и часть самого полёта и обуславливает его возможность и безопасность в не меньшей степени, чем исправность руля или бесперебойность мотора»
                (Осип Мандельштам «Разговор о Данте»)

«Поэзия не является частью природы — хотя бы самой лучшей, отборной — и ещё меньше является её отображением... но с потрясающей независимостью водворяется на новом внепространственном поле действия, не столько рассказывая, сколько разыгрывая природу при помощи орудийных средств, в просторечье именуемых образами...
… поддаётся пересказу, что на мой взгляд, вернейший признак отсутствия поэзии: ибо там, обнаружена соизмеримость вещи с пересказом, там простыни не смяты, там поэзия, так сказать, не ночевала...

В поэзии важно только исполняющее понимание — отнюдь не пассивное, не воспроизводящее и не пересказывающее. .. Смысловые волны сигналы исчезают, исполнив свою работу: чем они сильнее, тем уступчивее, тем менее склонны задерживаться. Иначе неизбежен долбёж, вколачивание готовых гвоздей, именуемых «культурно-поэтическими» образами. Внешняя, поясняющая образность несовместима с орудийностью.

Качество поэзии определяется быстротой и решимостью, с которой она внедряет свои исполнительские замыслы-приказы в безорудийную, словарную, чисто количественную природу словообразования.
Нужно перебежать через всю ширину реки, загромождённой подвижными и разноустремлёнными китайскими джонками,  — так создаётся смысл поэтической речи. Его, как маршрут, нельзя восстановить при помощи опроса лодочников: они не расскажут, как и почему мы перепрыгивали с джонки на джонку» ( Осип Мандельштам «Разговор о Данте»)



NB! «Небесная» поэзия — 'это высшая степень искусства поэзии. Это высший способ создания поэтической речи. Это поэтическая речь, смыслы которой только начинаются там, где исчерпаны смыслы поэтической речи «земной» поэзии, и никогда не пересекаются с бессмыслицей словесных нагромождений анти-поэзии.

Поэт-талант от бога, впадая в транс, в «осознанную или управляемую кому», в состояние наваждения, сновидения наяву, может «по джонкам перебежать всю ширину реки», создавая многомерный, вихревой смысл поэтической речи. И это совсем не тоже самое, чем в случае, когда потоки слов вываливает из «гортани воспалённого мозга» неимущий в поэзии человек— какая-нибудь посредственность. Разница становится очевидной, когда научаешься видеть и ценить «орудийность» произведения «небесной» поэзии и в лучшем случае, «культурно-поэтические» образы посредственных произведений.

«Орудийность», термин Мандельштама, это образы в динамике, в орнаменте, в борьбе, в пересечении, в соперничестве через союзничество, в системе «строго управляемого (мастерством поэта) хаоса». «Борцы, свивающиеся в клубок на арене, могут быть рассматриваемы как орудийное превращение и созвучие».



Ещё несколько примеров «небесной» поэзии предлагаются вашему вниманию, дорогие мои современники из будущего! Десятилетия спустя, крепко надеюсь, поэзия у будущих вас, там «вдали за рекой», ещё жива, ещё сохраняется в памяти, в сердцах хотя бы нескольких десятков человек!

Горсточка небесных произведений, рассыпанная обгоревшими ангельскими крылышками по земным пепелищам пустопорожнего досуга, по обочинам никуда не ведущих дорог моего несчастного века, неисповедимыми путями достигла ваших берегов, ваших глаз, ваших сердец. Произведения «небесного» подхода к поэзии — вне времени и пространства. Нельзя объять «вечность», но можно сказать её: «прочитать следы её на песке, смытые океаном времени», можно услышать голос её молчания, можно стать гражданином небесной поэзии — гражданином цивилизации, альтернативной человеческому выживанию любой ценой, — к миру, однажды зародившемуся в сознаниях самых впечатлительных, самых восприимчивых и нескончаемо существующему в недоступном обывательским душам месте, по своим высоким законам!

Небесная поэзия — путь домой. Волшебство речений. Величание слова. Тайное полюбовное бракосочетание звука и смысла, магическое заворожённое состояние души, пребывающее в нас всегда и как-будто созданное впервые, а потому, доселе не слыханное, на глазах истончаемое, невесть каким образом источаемое, неведомо откуда берущееся и куда пропадающее бесследно... 

Моя родная, неизгладимая из памяти сердца небесная поэзия! — Поэзия жизни неба, которая только начинается, которая только кажется, что начинается и может исчезнуть — не подвластна времени и временным людям!
Поиск и осознание, и приращение «небесной» составляющей поэзии — дело достойное настоящего Читателя.


Марина Цветаева

Через снега, снега —
Слышишь голос, звучащий ещё в Эдеме?
Это твой слуга
С тобой говорит, Господин мой — Время.

Чёрных твоих коней
Слышу топот.
Нет  у тебя верней
Слуги — и понятливей ученицы.

Рву за цветком цветок,
И целует, целует мой рот поющий.
— О бытие! Глоток
Горячего грога на сон грядущий!

15 ноября 1916

Осип Мандельштам

***

Промчались дни мои — как бы оленей
Косящий бег. Срок счастья был короче,
Чем взмах ресницы. Из последней мочи
Я в горсть зажал лишь пепел наслаждений.

По милости надменных обольщений
Кочует сердце в склепе скромной ночи.
К земле бескостной жмётся. Средоточий
Ищет знакомых, сладостных сплетений.

На то, что в ней едва существовало,
Днесь, вырвавшись наверх, в очаг лазури,
Пленять и ранить может, как бывало

И я догадываюсь, брови хмуря:
Как хороша? К какой толпе пристала?
Как там клубится лёгких складок буря.

Декабрь 1933 — январь 1934

Вадим Шарыгин

Вселенский миг

Пусть утро просыпается под вальсы радостного Штрауса,
Обмакивая перья страуса в небесный кобальт уготованных чернил.
Из снов проистекая медленно, пусть чудится мне Яуза,
Фиоритуры, флигели и фалды платьев, паузы, весь свет меня пленил!

Снег цвета подвенечного, тень звона вечного и ластится
К глазам, под шум времён подставленным, прильнёт неугомонная весны волна!
Из скрипок извлечённая, блистает музыка и ласточка
Ассирию покинула, летит домой, потоком воздуха увлечена.

Обманываясь бережно, речь уснащая эхом, эрою,
Пусть утро первозданное, привычно дремлют здания, пусть участь на двоих;
И пальцами — на чёрных с белым клавишах — я в Бога верую,
И омывает вальсами — вселенский миг — мой, коронованный на царство, стих!

Пусть, будто грозным филистимлянином, веком жизнь расколота,
Ютится утро русское на склонах памяти, распознанное в пух и в прах!
Весна любвеобильная, потоки солнечного золота
И насмерть несмолкаемый мотив — маньчжурских сосен на дунайских островах.

 © Copyright: Вадим Шарыгин, 2018
    Свидетельство о публикации №118022512471 


Осип Мандельштам

***

Умывался ночью на дворе —
Твердь сияла грубыми звездами.
Звёздный луч, как соль на топоре,
Стынет бочка с полными краями.

На замок закрыты ворота,
И земля по совести сурова —
Чище правды свежего холста
Вряд ли где отыщется основа.

Тает в бочке, словно соль, звезда,
И вода студёная чернее,
Чище смерть, солёнее беда,
И земля правдивей и страшнее.

1921

Марина Цветаева

***

Над синевою подмосковных рощ
Накрапывает колокольный дождь.
Бредут слепцы калужскою дорогой,  —

Калужской — песенной — прекрасной, и она
Смывает и смывает имена
Смиренных странников, во тьме поющих Бога.
И думаю: когда-нибудь и я,
Устав от вас, враги, от вас, друзья,
И от уступчивости речи русской,  —

Одену крест серебряный на грудь,
Перекрещусь и тихо тронусь в путь
По старой по дороге по Калужской.

Троицын день 1916
 

Осип Мандельштам

Из цикла «Армения»

10
Какая роскошь в нищенском селеньи
Волосяная музыка воды!
Что это? Пряжа? Звук? Предупрежденье?
Чур-чур меня! Далёко ль до беды!

И в лабиринте влажного распева
Такая душная стрекочет мгла,
Как будто в гости водяная дева
К часовщику подземному пришла.

12

Лазурь да глина, глина да лазурь,
Чего тебе ещё? Скорей глаза сощурь,
Как близорукий шах над перстнем бирюзовым,
Над книгой звонких глин, над книжною землёй,

Над гнойной книгою, над глиной дорогой,
Которой мучился, как музыкой и словом.

16 октября — 5 ноября 1930


Вадим Шарыгин

Величание

Не так уж разнствуют :
Дождь воздымающийся из глубин весны и ночи,
И к горлу подступающие слёзы — схожи 
Невыразимостью, невыносимостью, я просто не могу иначе :
Дословно шествую — затерянный прохожий.

И обращённость слуха к тишине, и взгляда вбег в апрель, напропалую,
И шёпотом молитв возвышенные своды,
И то как бешено к губам припал мистраль, который бережно целую, 
С ума меня, как никогда, лад Влатвы сводит!

И содрогнувшийся от грома, обвитый тьмою сад забытого романа,
И иволги игольчатая трель — сулили
Отдохновение! Слова обманчиво обмакивая в ночь, ромалы
Над Тисой пели... Отмели тонули в иле...

Вдаль, присмирелые, поддавшись наваждению расстеленной дороги,
Души не чая в выси, на утёсе — 
Обетования — мы, нарочные Вечности, мы, нарочито строги,
Молчим, и чувства наши ветер к солнцу сносит.

© Copyright: Вадим Шарыгин, 2018
Свидетельство о публикации №118031112139 


Марина Цветаева

***
Рок приходит не с грохотом и громом,
А так: падает снег,
Лампы горят. К дому
Подошёл человек.
Длинной искрой звонок вспыхнул.
Взошёл, вскинул глаза.
В доме совсем тихо.
И горят образа.

16 ноября 1916


Борис Пастернак

***
Мчались звёзды. В море мылись мысы.
Слепла соль. И слёзы высыхали.
Были тёмны спальни. Мчались мысли,
И прислушивался Сфинкс к Сахаре.

Плыли свечи. И казалось, стынет
Кровь колосса. Заплывали губы.
Голубой улыбкою пустныи.
В час отлива ночь пошла на убыль.

Море тронул ветерок с Морокко.
Шёл самум. Храпел в снегах Архангельск.
Плыли свечи. Черновик «Пророка»
Просыхал, и брезжл день на Ганге.

1918

Борис Пастернак

Разрыв

1

О ангел залгавшийся, сразу бы, сразу б,
И я б опоил тебя чистой печалью!
Но так — я не смею, но так — зуб за зуб!
О скорбь заражённая ложью вначале,
О горе, о горе в проказе!

О ангел залгавшийся,  — нет, не смертельно
Страданье, что сердце, что сердце в экземе!
Но что же ты душу болезнью нательной
Даришь на прощанье? Зачем же бесцельно
Целуешь, как капли дождя, и как время,
Смеясь, убиваешь, за всех, перед всеми!

….

4

Помешай мне, попробуй. Приди, покусись потушить
Этот приступ печали, гремящей сегодня, как ртуть в пустоте Торричелли.
Воспрети, помешательство, мне,  — о, приди, посягни!
Помешай мне шуметь о тебе! Не стыдись, мы — одни.
О, туши ж, о, туши! Горячее!

5

Заплети этот ливень, как волны, холодных локтей
И, как лилии, атласных и властных бессильем ладоней!
Отбивай, ликованье! На волю! Лови их, - ведь в бешеной этой лапте —
Голошенье лесов, захлебнувшихся эхом охот в Калидоне,
Где, как лань, обеспамятев, гнал Аталанту к поляне Актей,
Где любили бездонной лазурью, свистевшей в ушах лошадей,
Целовались заливистым лаем погони
И ласкались раскатами рога и треском деревьев, копыт и когтей.
— О, на волю! На волю — как те!

6
 
Разочаровалась? Ты думала — в мире нам
Расстаться за реквиемом лебединым?
В расчёте на горе, зрачками расширенными
В слезах, примеряла их непобедимость?

На мессе б со сводов посыпалась стенопись,
Потрясшись игрой на губах Себастьяна.
Но с нынешней ночи во всём моя ненависть
Растянутость видит, и жаль, что хлыста нет.

Впотьмах, моментально опомнясь, без медлящего
Раздумья, решила, что всё перепашет.
Что — время. Что самоубийство ей не для чего,
Что даже и это есть шаг черепаший.

7

Мой друг, мой нежный, о, точь-в-точь, как ночью, в перелёте с Бергена на полюс,
Валящим снегом с ног гагар сносимый жаркий пух,
Клянусь, о нежный мой, клянусь, я не неволюсь,
Когда я говорю тебе — забудь, усни мой друг.

Когда, как труп затёртого до самых труб норвежца,
В виденьи зим, не движущих заиндевелых мачт,
Ношусь в сполохах глаз твоих шутливым — спи, утешься,
До свадьбы заживёт, мой друг, угомонись, не плачь.

Когда совсем как север вне последних поселений,
Украдкой от арктических и неусыпных льдин,
Полночным куполом полощущий глаза слепых тюленей,
Я говорю — не три их, спи, забудь: всё вздор один.

8

Мой стол не столь широк, чтоб грудью всею
Налечь на борт, и локоть завести
За край тоски, за этот перешеек
Сквозь столько вёрст прорытого прости

(Сейчас там ночь.) З а душный твой затылок.
(И спасть легли.) Под царства плеч твоих.
(И тушат свет.) Я б утром возвратил их.
Крыльцо б коснулось сонной ветвью их.

Не хлопьями! Руками крой!  — Достанет!
О, десять пальцев муки, с бороздой
Крещенских звёзд, как знаков опозданья
В пургу на севере шедших поездов!

…......
1918

Марина Цветаева

***

Два зарева! — нет, зеркала!
Нет, два недуга!
Два серафических жерла,
Два чёрных круга

Обугленных — из льда зеркал,
С плит тротуарных,
Через тысячиверстья зал
Дымят — полярных.

Ужасные! — Пламень и мрак!
Две чёрных ямы.
Бессонные мальчишки — так —
В больницах: Мама!
Страх и укор, ах и аминь...
Взмах величавый...
Над каменностию простынь —
Две чёрных славы.

Так знайте же. Что реки — вспять,
Что камни — помнят!
Что уж опять они, опять
В лучах огромных

Встают — два солнца, два жерла,
 — Нет, два алмаза!  —
Подземной бездны зеркала:
Два смертных глаза.

2 июля 1921

Осип Мандельштам

***
Когда уснёт земля и жар отпышет,
А на душе зверей покой лебяжий,
Ходит по кругу ночь с горящей пряжей,
И мощь воды морской эфир колышет,  —

Чую, горю, рвусь, плачу — и не слышит,
В неудержимой близости всё та же,
Целую ночь, целую ночь на страже
И вся как есть далёким счастьем дышит.

Хоть ключ один — вода разноречива —
Полужестка, полусладка, - ужели
Одна и та же милая двулична...

Тысячу раз на дно, себе на диво,
Я должен умереть на самом деле
И воскресаю так же сверхобычно.

Декабрь 1933 — январь 1934


Александр Блок

***
Из нечего — фонтаном синим
      Вдруг брызнул свет.
Мы головы наверх закинем —
      Его уж нет,
Рассыпался над чёрной далью
       Златым пучком,
А здесь — опять,  — дугой, спирально,
       Шаром, волчком,
Зелёный, жёлтый, синий, красный —
       Вся ночь в лучах...
И, всполошив её напрасно,
          Зачах.

Октябрь 1913

 
Марина Цветаева

Берлину

Дождь убаюкивает боль.
Под ливни опускающихся ставень
Сплю. Вздрагивающих асфальтов вдоль
Копыта — как рукоплесканья.

Поздравствовалось  — и слилось.
В оставленности златозарной
Над сказочнейшим из сиротств
Вы смилостивились, казармы!

10 июля 1922


Вадим Шарыгин

Из цикла «Весна Двадцать первого века»
             

1.

Остроконечная потёмок смута.
Таёжная бескрайность помыслов
Иль дней-картёжников бубонные тузы?
Как бы с лица земли слеза дождём весёлым смыта,
Как если бы заучивать приходится страстей азы, —

Так в Двадцать первом веке март — в невинной винной зыби —
Вдыхаешь утлость утренних ночей, букет темнеющий на белизне стола.
Как бы припав резцом к тяжёлой глыбе,
Намереваешься обнять, объять, обстигнуть... Вечер, ветер лёгкий родила —
 
Неуловимая и вся былая,
Весна — как изменилось всё, как ищет взгляд места, свободные от нас, от них:
Пустует время! Простота пунцовая, пылая,
Прихлёбывает тишину из блюдечка. Весна, ты не оставишь всех одних!

Срок давности чудес истёк? Истыкан тростью
Песчаный шорох ног — бульвар в столетнем мареве Покровский, по крови мы, а брат?
Луна сопровождает нимбом гостью —
Просторную минуту верности и заливает сургучом письмо Арбат.

Юродивая бродит серость волка
И пасмурного золота на куполах полно, и смури лиц, и пропаду
Я пропадом, наверное, как все, не выйдет толка.
Весна идёт, куда глаза идёт, какая разница куда, в каком году...

© Copyright: Вадим Шарыгин, 2020
Свидетельство о публикации №120031505734 


 Осип Мандельштам

***

Я видел озеро, стоявшее отвесно.
С разрезанною розой в колесе.
Играли рыбы, дом построив пресный.
Лиса и лев боролись в челноке.

Глазели внутрь трёх лающих порталов
Недуги — недруги других невскрытых дуг.
Фиалковый пролёт газель перебежала,
И башнями скала вздохнула вдруг,  —

И, влагой напоён, восстал песчаник честный,
И средь ремесленного города-сверчка
Мальчишка-океан встаёт из речки пресной
И чашками воды швыряет в облака.

4 марта 1937


Примеров небесной поэзии гораздо больше, чем представлено мною. Вы сами найдёте их, найдёте свои примеры, в своё время. Главное, что небесная поэзия — не сдаётся, продолжается, сопутствует вечности.


Ну вот, завершается моё «Открытое письмо», моё обращение к вам, моим в веках современникам, пора прощаться...

Спасибо всем, кто прочитал, пробежал глазами или провозгласил в сердце строки этого письма, всем, кто попытался понять поэта, душой и сердцем оставшегося в Двадцатом веке, поэзией остающегося вне времени и пространства, в каждом веке. Узнавайте «небесную» поэзию, поэзию, а не стишки, и не досуга хорошего ради, но как спасительный выход из человеческой жизни — в жизнь настоящую, вечную, лучшую!

Завершаю письмо своим стихотворением

«Я летел на коне»
из книги «Серебряный поэт»:


Я летел на коне,
По-над городом, крыши держали
Невесомую полночь, докуривал трубку камин.
И стихи из распахнутой бездны окна, и скрижали
Обедневших на росчерки стен. И аминь.

 Оглянулся я в даль,
В непроглядные всплески наитий,
В невозвратную прелесть укрытых дождями лугов.
- Свет померкшей звезды
На пороге рассвета найдите,
Разлучитесь с пространством прямых чёрно-белых углов!  — 

Я промолвил на весь небосклон,
Ветром тьму оглашая.
Ночь вскипала под мчавшимся в гущу событий конём.
Неразгаданная, предстоящая и пребольшая — 
Жизнь глядела в меня : корм с руки, лань, вспугнули, вспугнём?

Я лелеял лиловые линии, ливня лианы
Ниспадали с померкшего неба, влачились слегка.
Литургия. Лоренцо. Лапландия. Лавры Ливана...
Я подбрасывал в топку слова, я валял дурака!

Я витал над землёй,
Над злосчастием трагикомедий.
Расшатали покой облачённые в ночь звонари.
Оловянное эхо рассыпало пригоршни меди
В закоулках столетий, эй, дворник, поди собери!

Промелькнули внизу:
Осень, ясени, ялики... Яви — 
Недостаточно мне, мне подобия правд  подавай!
Утопал в красоте Петербург, на краю спал Рейкьявик,
Гельсингфорс разрезал на куски темноты каравай...

И рукою до звёзд,
И слеза по щеке, и всё выше
Я летел на коне в нескончаемом небе своём.
Падал медленный дождь с многократно коричневой крыши.
Приютил высоту ублаженный зарёй окоём.

-----------------------------------------------

До новых встреч на перекрёстках вечности!
Ваш В.Ш.


 

© Copyright: Вадим Шарыгин, 2020
Свидетельство о публикации №120041606248 

  • Белая иконка facebook

Russia, Moscow