6 февраля 2018 года 

Сегодня вечером начинаю свой дневник, попробую записывать «прозу жизни поэта», возможно, кому-нибудь когда-нибудь пригодятся эти «тени» моих нахлынувших чувств или впечатления от впечатлений. Посмотрим, насколько меня хватит, в плане регулярности и прилежности ведения дневника. Итак, например, сегодня днём, урвав у повседневных обязанностей минутки тишины и покоя, я очутился посреди «берендеева царства», в солнечной заснеженности парка, наедине с бездной морозного неба, тет-а-тет с Временем... То, что обычно укладывается в словечко «красиво», предстало передо мною чем-то гораздо бо'льшим, близким к трогательности, или даже к трогательной всеобщности — не было больших и малых, не было «отдельно существующих», но были все : веточки деревьев, голосок птички, взмах птицы, дуновение ветра, охапки солнца на снегу, и т. п. — были все единым, целокупным, не существующим друг без друга, существующим друг для друга! Вот что я почувствовал. На меня смотрел, меня вбирал в себя, мне всего себя отдавал — Мир — Жизнь — тот, та, которую ещё или уже не знает Человек, которую ещё только предстоит узнать многим из людей. Так люди не живут, как жил этот заснеженный, облитый морозным солнцем парк. А жаль...

 

7 февраля 2018 года 

Москва. Россия. Переполненный автобус. Лица разные. В основном — никакие, то есть «те самые» современные — раз взглянул на такое и больше не хочется. Лучше смотреть в окно на прямоугольники житья, на мордастые автомобили, на угрюмую пародию на «прекрасное, доброе, вечное»? Не лучше. Но и не хуже. Есть ещё неба краюха, погасшие фонари вдоль замаячившей старости, есть ещё мальчишка, всматривающийся в аккуратное, начинающееся сразу за стеклом автобуса немецкое утро Семьдесят третьего года где-то на выезде из Дессау, есть ещё растянувшаяся, утопающая в февральском грязном снегу Восемнадцатого года вереница теней прошлого — колонна бредящих и бредущих повзводно офицеров, солдат и юнкеров Добровольческой армии. Все бредут и едут — куда-то в свершившееся будущее, в нарождающееся, как утренний свет на снегу, прошлое. В настоящем ничего нет... кроме этих, на кого взглянул — и больше не хочется.

8 февраля 2018 года 

Стишочники пишут плохие стишки досуга ради и для кого ни попади, поэты средней руки — пишут хорошие стишки не корысти ради, а токмо во имя сохранения доминаты обыкновенного , для всех, кто краем уха и глаза знаком с поэзией, большие или талантливые поэты от бога — пишут стихи вопреки смерти, самой жизни наперекор и не для всех, но для лучших - для граждан поэзии — для самых восприимчивых и утончённых в восприятии людей. Граждан поэзии всё меньше, с каждым веком, с каждым годом — круг подлинности сужается. Среднерукие поэты и стишочники — хозяйничают в литературе, в поэзии, нахваливают и подпихивают друг друга на всамделешный Олимп, усеивают смачными плевелами и знатными сорняками окоченелые косогоры человеческих душ, предоставляя поэзии талантов — право на посмертную, надгробную славу и признание. Среднерукие поэты, стишочники и читатели понаслышке прекрасно обходятся без поэзии... Поэзия умело обходит их стороной.

9 февраля 2018 года

Война стоит на пороге России. Придётся отбиваться практически ото всех так называемых цивилизованных стран. Останутся после всего : только сгоревшие заживо многомиллионные судьбы и усечённые воспоминания уцелевших людей о солнечном свете. Мир подходит к концу. В оставшееся время — что я могу? Как мне помочь неимущим в поэзии людям? Им уже не помочь, их души или сознание уже не спасти, поскольку им надо проживать заново или хотя бы переосмысливать практически всю прожитую жизнь и кардинально менять жизнь настоящую, а это для абсолютного большинства просто-напросто нереально. Тем не менее, памятуя о том, что жизнь мудрее любых наших рассуждений о ней, любых опасений, выводов и предчувствий, не оставляю надежды на прорыв поэзии к сердцам нескольких современников. Главное научить отличать «хорошее или вполне приемлемое» в поэзии от подлинного или богом данного. Задачка не из лёгких! Слишком много добротного рифмованного хлама вокруг. Слишком закрыты глаза и заколочены восприятия. Слишком тонкие различия между искусством поэзии и хорошими стишками.
 

11 февраля 2018 

Медленный снег. Усопший покой переулков. Идём сквозь толщу забытья постаревшего Времени. Мы идём навсегда. Неприкаянные. В этом пустом на удивление и озарение мире. Возглашаем пустяки. Отдыхаем от тоски. Наслаждаемся растянувшимися вширь и вглубь заснеженными московскими минутами. Мы не говорим о... Мы сегодня ваяем, вылепливаем, охаживаем, выколдовываем глазами и пальцами, как скульптор глиняный прототип прекрасной статуи, радость и умиротворение этого воскресного дня этого Восемнадцатого года. Старинные фасады, густо загаженные кондиционерами, держат строй, а их упрятанные за решётки, обрамлённые пластиком, ослепшие окна, смотрят куда-то внутрь, вглубь пространства. Вокруг нас — пустой на паузы город, пустая на интеллигентность страна, пустой на будущее мир. Никого вокруг, кроме февральских людей. Как вовремя мы родились! Чуть-чуть раньше и попали бы в «До основанья, а затем..», чуть позже, и очутись бы в «Ксюша, девочка из плюша..». Мы идём в никуда, но мы вместе. И наши стихи — не заменят нам утраченной Родины, России, Серебряного пика русской жизни, но оградят, спасут нас, и всех, кто остался с поэзией жизни, от пронизывающего до костей будущего!

17 февраля 2018 года 

День обыкновенный. Покой обыкновения — вот то сокровенное, ценность долгожданная — что жаждет душа. Покой, в котором нет великих замыслов и помыслов, громоздких дел и событий, глубоких мыслей и знатных свершений. Сегодняшний субботний февральский, где-то в самом начале третьего тысячелетия от Рождества Христова день, в котором мы оглаживали, охаживали взглядами знакомые дома и виды, одарил таким вот покоем души наши. Москва лежала под ногами, вся пронизанная беспамятством, вся существующая сиюминутно и не во имя чего-то, не для кого-то, а просто так, сама по себе, сверяя себя с клеточками календаря на нашей стене, по минуточке приближая себя и весь мир к весне. Нет, это случился с нами не обывательский покой — с его однообразием, бездельем, примитивом желаний и чувств — это был явлен свыше покой обыкновения огромного, во многом неведомого нам мира, в коем всё своим чередом, всё в порядке, всё хорошо.
Сон реальности. Сонм прелестных чёрно-белых недомолвок...
Если картина художника (речь конечно о талантливой картине) всегда больше, значимее фотографии, поскольку фотография отражает мир,  а картина преображает (создаёт!) мир, то жизнь-поэзия всегда больше даже самой удачливой, счастливой просто-жизни. Можно жить мир без поэзии — жить мир слепка, мир следа, то есть — можно жить в мире «фотографии», а можно обрести возможность проживания в мире с поэзией — в мире «шага», в мире «бесконечно близкого и  нескончаемо-далёкого горизонта»...

21 февраля 2018 года 

Вот они : между делом я сделал несколько фотографий московских небоскрёбов. День был морозный, солнечный. На душе — весна. В России — Москва. В Москве — солнечно!
Задрав голову, задраив душу от тоски и смуты, взбирался взглядом в солнечную высь, скользил по стеклянным отражениям небоскрёбов. Мне нужна грандиозность, люблю, горожанин, гражданин Двадцатого века — очутился на перекрёстке с веком Двадцать первым — первенцем Третьего тысячелетия. Так, на мгновение, восхититься, помериться высотою с небом, конечно проиграть, но важна попытка, дерзновение! Безусловно, коробки — они остаются «коробками», хоть бы и высоченные, но всё-таки... что-то порадовало меня в облике этих «бешеных башен», солнце поспособствовало, многотысячно отразив свои морозные лучи в море стекла и стали. Поэзия есть во всём этом? Да, если считать поэзией — синергию — максимальное, возвышенное пребывание одного в другом, высоченное море стекла построено для того, чтобы скольжение солнца вниз и взгляда вверх стали единосущным... Как-то так.


8 марта 2018 года 

За окном понемногу светает. В моей душе светлеет отстранённость от современной мне жизни. Я всё больше, всё глубже, всё естественнее и с удовлетворением отстраняюсь от так называемой действительности. Нет, безусловно, я по прежнему «за наших», горжусь и радуюсь каждому мало-мальскому успеху, достижению, прорыву, но, вместе с тем, я больше «гражданин Двадцатого века Вечности» или «гражданин Восемнадцатого года корниловского полка», или «гражданин поэзии», чем гражданин РФ, гражданин государства, страны, современной действительности. Я ощущаю себя одним из лучших поэтов России, которой уже давно нет, которой, наверное, никогда и не было, или которая была лишь в лучших мгновениях лучших людей, в высших озарениях высоких духом путниках времени, в окровавленных всплесках чувств, в уходящих за горизонт мечтаниях и помыслах.

Я пишу стихи для уцелевшей, стареющей горсточки молодых душою романтиков, граждан вечности, я пишу во имя памяти страстотерпцев поэзии Серебряного века. Я живу ради своих любимых в стране своего, не прекращающегося ни на миг, счастливого волшебством детства.
Я держусь особняком, в стороне от населения, сражаюсь с жизнью, сотворяю, или приоткрываю, по мере сил и вдохновения, завесу действительности, освобождая большую жизнь от маленьких взглядом и сердцем людей.

Я не верю в лучшее будущее для всех, не верю в лучшее будущее ни для кого, не верю настоящему и будущему, но я верю в прошлое, остающееся настоящим, верю в хорошее сегодняшнего дня, этого дня, нашего дня!

В ночь с 7-го на 8-мое марта я верю весенней снежной московской ночи, своей несмолкающей памяти, своей радости по поводу физического естественного «отсутствия» большинства современников — спят, распиханные временем и судьбами по бетонным коробкам, по окопам на передовой вдоль нескончаемой линии фронта войны добра и зла... «Завтра» уже настало. Опустошённое, как помойное ведро и трепетно обернувшееся на «вчера». Здравствуй, рассвет, до свидания ночь! Рассветы и ночи — всё, что у меня осталось. Дни — так, по инерции, не в счёт. Но это секрет. Сделаем вид, что дни наши также прекрасны, как рассветные ночи. Сделаем вид.


1 апреля 2018 года 

Сегодня Вербное воскресенье. Вход Иисуса в Иерусалим. Впереди Цветоносная или Страстная неделя и Пасха. Светлый день сегодня. При ровной московской облачности. Светлый покой на душе у меня. Отчего же именно? - Скорее всего, от, овевающего душу — абсолютного доверия к жизни — в этом доверии, собственно говоря, суть моей веры. Доверие к жизни, к жизни бо'льшей, чем всё что мы о ней знаем, знали и когда-либо узнаем! Достоверность масштаба. Вера — не в то, даже, что добро в человеке победит зло и не в то, что счастья в судьбах больше, чем несчастья, совсем не во всё это, а вера моя в то, что те души, которые достигают и постигают любовь, которые обретают, «укореняются» в любви — единственно живые и живущие на свете сущности, они единственные граждане поэзии Вселенной — не уничтожимы ни «временем», ни «пространством», у них нет «горя» и «несчастья» ни при каких обстоятельствах и условиях! Они прокладывают путь жизни, укрепляя свою любовь, совершенствуя и расширяя свою милость и радость! Болезни, козни и казни от подлецов, неустроенность быта, старческая немощь, смерть тела при различных обстоятельствах, разлука с любимыми, забвение непонимание, и презрение со стороны мёртвого большинства, населяющих будни людей — всё это для любящих, для граждан Любви — просто важная среда для укрепления духа, для укоренения в счастье любви, просто полустанки на пути литерного поезда, мчащегося в Бесконечность жизни. Живые любящие и мёртвые живущие. Живые — научились любить. Мёртвые — обходятся без любви. У живых и у мёртвых — одни и те же условия жизни. Только у живых — счастье пребывания в хорошем и счастье совершенствования себя ради другого, у мёртвых — горе пресыщения ненужным, несчастье приобретения всяческих сиюминутных дел и будущих потерь.

История Христа за две тысячи лет, безусловно, обросла таким количеством догадок, дорисовок, легенд и мифов, вымыслов, или желаемого вместо действительного, или «вино действительного» оказалось разбавлено таким количеством «воды желаемого», что потерялся первоначальный «цвет истины» или смысл всей истории. Из частного случая преодоления себя во имя ближнего своего сделали целую галерею-панацею из мечтаний и надежд на лучшее для всех и каждого. Не историческая достоверность важна поколениям последователей, но стройность и незыблемость созданных народами, поколениями адептов легенд и мифов. За два, канувших в бездну вечности тысячелетия : Столько усилий. Столько жертв. Столько подвигов подвижничества. Столько примеров праведности. Уже нет никому никакого дела до «исторической достоверности». Опыт вероощущений не требует наличия детализированного и доказанного фактами прошлого — достаточно традиции и энтузиазма последователей...

Любящий человек — гражданин Любви, человек, всею душой устремлённый к познанию любви или уже познавший любовь, укоренённый в любви человек — извлекает сокровища из всего даже «исторически не подтверждённого», не доказанного, смутно-определяемого, приписанного, наносного.

Всем остальным, вполне обходящимся без любви, — никакая степень причастности к вере, никакая, даже истовая в исполнении вера, даже доказанная, исторически достоверная вера — не поможет уйти от «угольной пыли», от «временности», от уготованных горя и несчастья, от разочарования и схождения мёртвой благополучной и благопристойной жизни в «точку одиночества» на «полюсе холода»!


15 июля 2018 года 

Летит время. Время — летит! Полёт нескончаем, хватило бы только неба. Разгар лета 2018 года. Сочи. Двадцать девятое июня . Творческий вечер автора и ведущего программы «Военная тайна» на Рен-ТВ Игоря Прокопенко в Зимнем театре завершён. Закончился, наконец-то, лепет пространных вопросов зала и пепел просторных ответов Игоря. Мы стоим в очереди — подписать книгу : его мне и вручить книгу : мою ему. У него — книги разошлись по стране миллионным тиражом, у меня проданы в интернет-магазинчиках несколько десятков экземпляров «Серебряного поэта» и оставшуюся сотню экземпляров я придерживаю дома с надеждой когда-нибудь «извернуться на пупе» и вручить их настоящим литературным критикам, знатокам и ценителям поэзии, людям, способным поддержать, сохранить моё творчество для потомков. Вдруг, радостное осознание : Господи, какой же я счастливый, несмотря ни на какое гарантированное пожизненное забвение, счастливый, в том числе, по сравнению с тем же Игорем Прокопенко и с иже с ним! Мои книги, моё творчество — изначально исключают всяческий популизм, всякий эпатаж и профанацию познания, вседоступное «галопом по европам», всевозможное заигрывание с толпой обывателей, коих может оказаться в поклонниках и миллион, и даже миллионы, да что толку от таких «картонных» достижений, от «миллионов человеко-книг»?! Мои книжки — востребованы или «исхожены» в десятки раз меньше, примерно также, как в десятки раз меньше исхожены вершины по сравнению с подножиями гор! К вершине надо подняться, не каждый рискнёт, не каждый готов и способен, но вид, открывающийся с вершины кому-то одному взобравшемуся из каждой сотни тысяч топчущихся вокруг да около, напрямую участвует в духовном росте человеческой души и в десятки раз сильнее по воздействию, по возделыванию жизни, чем «виды в упор» доступные у подножия! Вот ведь какая штука.

Искусство Слова моих книжек не собирает, но противостоит «миллионам», то есть, по-настоящему уважает и любит своих современников, создавая всего-то навсего, может быть, только десятки новых «лучших из лучших» - людей с утончённым восприятием, вместо «Бестселлеров искусства профанации», создающих вокруг себя десятки и сотни новых тысяч «таких же как и раньше» - людей с углублённым потреблением поверхностного...

Массовые или сходу доступные в понимании авторы организовали конвейер «литературки», на которой отдыхают от трудов праведных, глазами и телесами, вполне довольные собою и своим положением всевозрастные любознательные бездельники или потребители культурного досуга. Хлеба и зрелищ! — извечный признак человечества. От популярности до популизма, порою, всего один шаг.

Известность в массовой среде организовать не так уж и сложно при современных технологиях : прикорми аудиторию сенсациями, почувствуй «тренды желаний», широко потворствуй инстинктам, говори о «наболевшем», помани в рай земной, стань на время «маргарином, дешевле масла», заведи «правильные (вместо праведных) знакомства и … вот, оглянуться не успеешь, как ты уже — при известности с деньгами!

Поэзия — в особенности, русская поэзия, — за спиною коей — не размеренное поступательное развитие, а зигзаг трагедии, бунт и Голгофа, подвиг гибели и счастье гибели мечтателей — не в известности нуждается, но в понимании, в познании, в расширении восприимчивости и переоценке ценностей теми, кто соприкасается или даже вовсе не соприкасается с нею. Нужны не «всякие», но «каждые», каждые, начинающие день, жизнь заново!

Мы обменялись с Игорем Прокопенко книгами. Но я никогда бы не поменялся с ним местами.

 

 18 февраля 2019 года  

Сегодня выдался колкий солнечный денёк, с утра пораньше, ворвался в него сумасшедший морозный ветер, напоённый долгожданным простором, пробудившейся, где-то в верховьях времени, нашей, московской весны. И именно этот день стал днём прощания с другом. Старинный дом, с которым так душевно сроднился я, который навещал, с оказией, в течение последних трёх с полтиной лет — предстал моему взору в почти разрушенном состоянии. Усердный экскаватор рьяно крушил, доламывал последнюю стену с двумя окошками, через которые проглядывали весёлые человеческие небеса. Столетняя кирпичная кладка отламывалась большими кусками, практически не распадаясь на отдельные кирпичи. Умели же создавать российские мастера «прочную красоту», не чета нынешней «монолитобетонной Средней Азии»!

Я стоял, молчал «во все глаза», ошеломлённый этим стремительным разгромом, стремительным прощанием, душа обливалась слезами. Успел сказать ему что-то ободряющее, сквозь грохот «стального улучшения» нашей чёртовой жизни. Мы все, которые не принадлежащие этой плосколицей, хабальной (кабальной) современности, мы все — на слом, вопрос времени, кого когда, каким ковшом огреют и разгромят, превратят в груду пыльных обломков. Эта несчастная «кухаркина страна, променявшая Бугаевых на бугаёв», эти отрешённые от прошлого, оторванные от молочных сумерек «сукины дети», эти вырванные с кровью минутные стрелки из округлого механизма времени, из прострелянной плоти циферблатов... Часовые стрелки остались. Часовые остались, примкнули их ко времени, как штыки к винтовкам.

Пора было уходить... Надо было идти. Заставил себя. Оглянулся на прощание.Надо идти доживать эту изменённую до неузнаваемости «житуху», этот непрерывно улучшаемый ковшом экскаватора мир. Надо идти ублажать поэзией, кормить словом с протянутой руки, надо идти делать вид, идти что-то делать, как-то совмещать солнечный день с прощальным взглядом и стальным скрежетом.
Прощай, друг! Мы с тобой и такие, как мы — окончательно не нужны этой новоявленной территории, этому прямоугольному пространству. Мы встретимся, обязательно встретимся, мы ещё заживём — в мире сбережённых маленьких форточек, распахнутых в огромное солнечное утро!



 

 29 марта 2019 года  


Мы были на вечере поэзии? Вроде бы, да. Фактически же, мы, легко и просто, побывали, в прямом и переносном смысле, внутри того места в Трёхпрудном переулке, на котором когда-то стоял дом детских и юношеских лет Марины и Аси Цветаевых. Стоял одноэтажный, номер восемь, деревянный с антресолями, стоит, в меру многоэтажный, кирпичный, тоже номер восемь, с угловой башенкой наверху и подвалом «Кафе поэтов»...
Уже заканчивались московские сумерки, когда мы подошли к нынешнему «номеру восемь», впервые обошли его со всех сторон, приблизились к его вечерним окнам первого этажа с высокими потолками, к его «красно-кирпичной памяти», затем спустились по ступенькам и очутились в удивительной пещере, в преображённом до восхищения, усилиями чувств и рук человеческих, цокольном пространстве времени, со всех стен напоминающем о Марине, сберегающем Марину, оберегающем Марину от шума бестолкового времени.

Чёрная кошка по имени Шер, вольготно прохаживающаяся между присутствующими, книги на полках, душевная хозяйка, приглушённый свет стен, каменистый, неровный, требующий важных усилий в шагах, пол, деревянные колья и остатки брёвен цветаевского номера восемь, фотографии...

Слушая «поэтический авангард», я понял что именно мне в услышанном оказалось так не по душе:
неверная интерпретация (поэтами прошлого и их последователями) в слове самой сути авангарда, родившегося в живописи и архитектуре, как самостоятельный жанр, путь в искусстве.
В искусстве поэзии — в искусстве иносказания, провозглашение звуков, осенённых смыслами, — речь, словесность и «звукомельчание, звукобулькание» - это всё-таки совершенно разные вещи. Речь поэзии и зуммер комара — звучны, но отличаются тем, что «комариная речь», при всей своей выразительности, никогда не достигает и не постигает выразительности речи поэтической.

Авангард в поэзии имеет место быть, но должен, на мой взгляд, состоять не в низведении словесных конструкций и словосочетаний до «мычания», «повизгивания», протяжного завывания или оглушительного треска отдельных звуков, букв, претендующих на самостоятельное существование — но прежде всего в том, чтобы, сохраняя целостность поэтической единицы, сберегая строку, наделённую традиционными инструментами воздействия — метафорой, ритмом, рифмой, богатством языка, придать ей, там где нужно, дополнительный эффект с помощью отдельных звуков, слов.
Вместо искусственного препарирования слова с переходом на язык наших пещерных предков, авангард в поэзии уместен лишь, как строго подчинённая общему хору звучания часть инструментов — как литавры в оркестре, дожидающиеся во время исполнения своего выхода, своего участия в симфонии, своего светлого мига!

Краткость (которая «сестра таланта») поэтической строки не должна доводиться до абсурда, то есть до хирургического обрезания слов или словосочетаний до размера одиночных звуков, до словесной икоты, до вскрика от усевшихся на кнопку седалищных мышц, с претензией на «глубочайший смысл».

Ещё об одной вещи подумал: богатство языка поэзии не в том состоит, чтобы просто-напросто напичкать язык, например, терминологией какой-нибудь из наук, но в меткости, в чрезвычайной оригинальности и уместности сравнений, когда «иносказание» есть результат дара распоряжения словом, а не механической начитанности.

Мы удалялись от места дома номер восемь в благостном настроении, озарённые догадкой: во времена упадка поэзии (пишущих и читающих) бесполезно и неверно настраиваться и ходить на «встречу с поэзией», ходить можно на «встречу с обстановкой», которая, возможно, явится источником новых мыслей, переживаний, озарений.


 


 13 февраля 2020 года  

Сегодня мне довелось заглянуть в один из парков Москвы, буквально, на пару десятков минут. Там дремали, досматривали последние зимние сны мои хорошие знакомые — деревья, — замедленно распространяя в пространстве февраля свои беззащитные и могучие ветви. Как всё-таки жизненно важно, чтобы они были, эти голые, тёмные раскидистые ветви на фоне серого дня — посреди современного города, захламившего пространство бетонными и стеклянными коробками, города, заполонённого прямоугольными формами зданий и человеческих душ.

Богатство и какое-то едва угадываемое благородство поворотов, зигзагов, извивов застывшего (для человеческого взгляда) движения. Доносились откуда-то из глубин тишины птички. Ветви замедляли время, ветви усложняли время, ветви укрощали пустоту. Ветви символизировали в равной мере : изменчивость и предопределённость человеческих судеб. Февральские ветви, между небом и снегом, возвращали жизни так не достающую ей чёрно-белую основу простоты и откровенности. Скоро настанет весна. Ветви скроют за буйством зелени свои оголённые одиночества, свой великий труд — затаённого, утончённого ожидания лучшего, свою обнажённую готовность к новой осени прежней жизни; своё колоссальное нервное напряжение прокладывания пути; свою природную альтернативу человеческой безвкусице и функциональной спрямлённости искусственных форм и нагромождений.

  29 апреля 2020 года   

Каково это быть «небожителем»?
В главном, конечно, это очень увлекательно. Открываются такие возможности, раздвигается, расширяется горизонт восприятия, да так, что дух захватывает! «Небесная» поэзия лишь отчасти (от счастья) передаёт это состояние сознания. Надеюсь, наскрести, скопить денег, издать книгу, в которую постараюсь включить свои самые «небесные» вещи, и когда-нибудь, много после моего ухода, кому-то из последних людей последнего будущего человечества — эти стихотворения помогут в переходе от человека «земного» к человеку «небесному» или к состоянию «небожительства на земле».

С «небесностью» надо уметь обращаться. Небо бездонно и бездна неба может поглотить неподготовленного. С расширением собственного восприятия надо уметь справляться, уметь контролировать его. Важно, теряя привычное «я», не терять себя по отношению к привычной, так называемой действительности. Имея крылья, стоять на ногах. Вероятно, важно создавать «небо» внутри себя, в том, что люди называют сознанием, при чём, создавать постепенно, давая время привычному сознанию адаптироваться с новыми возможностями. Мне кажется, в процессе становления «небожительства» в человеке, должна возникнуть какая-то «сопереживающая отстранённость» ко всему житейскому, ко всему земному — некая дистанция, некая, изначальная «высота птичьего полёта», с которой начинаешь смотреть и осмысливать происходящее. Нужна тоска по небу! По «небу на земле»! Без этого никак не обойтись, на мой взгляд. Нужно научиться отделять «звёзды от котлет», не путая мечты с мечтательностью, романтику с романами, вечность безвременную с вечным временем, и т.п.

Лететь, парить над человеческим выживанием : там внизу: постоянная смена декораций одного и того же события. Потоки пустопорожних развоплощённых слов (всуе, в прозе и в рифму), потоки действий и дел, которые помогают или мешают человеку пройти календарный путь до «остановки сердца», и в обоих случаях, увеличивают вероятность «остановки жизни», поскольку, убери от человека все эти дела — ничего не остаётся — или остаётся пустое место, пустая душа, переполненная обыкновенными или плоскими, поверхностными переживаниями и куцыми дерзновениями!

Человек, абсолютно «земной» в делах, в предпочтениях, представлениях, в восприятии — умирает по-настоящему. Его мир закончен. Другого мира у него не сложилось. Не может помочь даже так называемая «вера в Бога», так как и она, проходя фильтр института Церкви, становится совершенно «приземлённой», то есть не имеющий никакого представления о законах «Неба», не имеющая никакого отношения к Небу.

Тайна Церкви — в переиначивании учения: вместо откровения о том, что Небо или «Царствие небесное» принадлежит немногим, избранным, то есть тем, чьё сознание (восприятие) жаждой и усердием переросло плоский, поверхностный образ жизни и мысли и рвётся к объёмному, абстрактному состоянию мира — догматы о достаточности быть порядочным гражданином социума и гарантированным «райским» продолжением на небесах. Как результат: хороших «временных» людей много, а «небесных», вечных — раз, два и обчёлся.

Отстой социальных сетей — канализационные потоки болтовни, форматы досуга, под девизом «хорошо провести время», но вечность — «не проведёшь», в прямом и переносном смысле. Маленькие люди в большом количестве — гаранты одинокой смерти поэзии и её поэтов. Маленьким людям даже идеально исполненных в течение жизни десяти заповедей не хватит на то, чтобы хотя бы подступиться — к Небу, чтобы претендовать на любое другое будущее, кроме смерти...

Цивилизация «розетки» предоставила маленьким людям большие возможности поделиться мелководьем своих восприятий, но от этого они увеличились в размерах амбиций, но не возможностях своего сознания. Дети, насильно сделанные взрослыми, наелись «земли», набрали веса, разучились летать...

Что я, поэт, могу сделать для этих людей? Они не воспринимают серьёзно и вдумчивого ничего и никого, кто не вписывается в их насыщенные пустотой «будни по-быстрому»...

Отчаиваюсь? Нет, это уже в прошлом.
Работаю. На будущее.


 

  • Белая иконка facebook

Russia, Moscow