Песчаные дюны
«Понять пространства внутренний избыток»
                                              Осип Мандельштам

                1.

Люблю ненасытное слово,
С разбитою в кровь головой,
Упавшее, вставшее снова,
Взошедшее в вечность Москвой.
И крохотный запах жасмина
Чтоб полз милым псом во дворе...
Люблю я в стихах — гражданина,
И преданность снов детворе!

                  2.

Люблю Графской пристани хмурый,
Ноябрьский прощальный денёк.
Пусть Врангель на сходнях, понурый,
Взяв честь свою под козырёк,
Мне вкрикнет в шинель удалую — 
Вернёмся — в Россию и в Крым!
А после... — наганом балую,
Оставшись навек молодым.

                   3.

Зачерпывай воздух в ладони,
Горсть к горсти, швыряй в паруса!
Пусть штиль, путь замедленно тонет
Солёная гладь в небеса;
Так волком выть, волоком, нудно
Влачить жизнь?  — на веслах тяни
Руками кровящими —  судно
В далёкие лучшие дни!


                    4.

Смыканье смычка с конской гривой:
Елозь и касайся волос,
Да так, чтобы воздух игривый,
Вдруг, Моцарта вслух преподнёс!
Где были те звуки доселе?
А там же, где души, листва!
Мы в бричку всемирную сели — 
В Форд-Ноксе, а слезли — Литва!

                     5.

Так всё настойчивей, шершавыми шарфами
Из тишины глубокой доносясь,
Жизнь вековая, выкупав в шафране,
Свои страницы, высветила вязь — 
Магометанскую, похожую на мысли:
Извивы слитные о тайнах бытия...
Со-бытия' души дождём повисли,
Склонился век, как мальчик для битья.

                       6.

Ответь мне, Господь Всемогущий,
Доколе все боли Земли?
И долго румянились кущи — 
В ответ; и метели мели...
Дождём убаюкивал мелким
Неспешный в словах вечерок,
И персик лежал на тарелке,
Не вызревший, видимо, в срок.

                       7.

Всё соткано. Нервы — волокна,
Волосья незримых костров :
Заря заглянувшая в окна,
Вязанка берёзовых дров;
Стригущая ласточка, алый,
Как парус в рассвет ветерок...
Всесветные всё Тадж-Махалы.
Вдоль жизни. И поперёк.


                      8.

Прихлынуло. Со старых фотографий:
Шум света, подносимые ко рту
Кубинские дымки и облик графа
У нищего в Кейптаунском порту;
Скрип ног, пошла гулять губерня,
В злом кабаке октябрьской Твери;
Ход стройных стрелок колокольни Берна...
Земля просторна, что ни говори!

                        9.

Бечевник. Грузными шагами берег бродит
По утренней просолнечной воде.
Тень о'блака, как бы нащупывает броды...
Нет никого, лишь счастье. И нигде,
В лимонный миг, так не плывут, по-детски
Мотая хвостиками тихие мальки,
Как в этой, вечно вырезанной нэцкэ,
Из изумрудной плотности Оки!

                       10.

Остывшие вскинуты кубки,
Столкнулись, чуть звякнув, бока!
Взмывайте, как в небо голубки,
Мечтами; из даль-далека!
Дерзайте, вскипайте, дерзите — 
Любому, кто сузит ваш срок!
В Москве, в Петрограде, в Тельзите
Ищите величие строк!

                          11.

Величие в том, чтобы в малом
Огромность сыскать и пройти
По жизни, да с песней; финалом
Пусть станет улыбка в пути!
И в мареве, очи смыкая,
Губами одними, но смог
Бы вымолвить: Радость какая
От пройденных сердцем дорог!*

---------------------------------

*Из цикла Диалоги с поэтами Серебряного века

© Copyright: Вадим Шарыгин, 2014
Свидетельство о публикации №114071000372 
Восьмистрочия

«Понять пространства внутренний избыток»
                                              Осип Мандельштам

                1.

Люблю ненасытное слово,
С разбитою в кровь головой,
Упавшее, вставшее снова,
Взошедшее в вечность Москвой.
И крохотный запах жасмина
Чтоб полз милым псом во дворе...
Люблю я в стихах — гражданина,
И преданность снов детворе!

                  2.

Люблю Графской пристани хмурый,
Ноябрьский прощальный денёк.
Пусть Врангель на сходнях, понурый,
Взяв честь свою под козырёк,
Мне вкрикнет в шинель удалую — 
Вернёмся — в Россию и в Крым!
А после... — наганом балую,
Оставшись навек молодым.

                   3.

Зачерпывай воздух в ладони,
Горсть к горсти, швыряй в паруса!
Пусть штиль, путь замедленно тонет
Солёная гладь в небеса;
Так волком выть, волоком, нудно
Влачить жизнь?  — на веслах тяни
Руками кровящими —  судно
В далёкие лучшие дни!


                    4.

Смыканье смычка с конской гривой:
Елозь и касайся волос,
Да так, чтобы воздух игривый,
Вдруг, Моцарта вслух преподнёс!
Где были те звуки доселе?
А там же, где души, листва!
Мы в бричку всемирную сели — 
В Форд-Ноксе, а слезли — Литва!

                     5.

Так всё настойчивей, шершавыми шарфами
Из тишины глубокой доносясь,
Жизнь вековая, выкупав в шафране,
Свои страницы, высветила вязь — 
Магометанскую, похожую на мысли:
Извивы слитные о тайнах бытия...
Со-бытия' души дождём повисли,
Склонился век, как мальчик для битья.

                       6.

Ответь мне, Господь Всемогущий,
Доколе все боли Земли?
И долго румянились кущи — 
В ответ; и метели мели...
Дождём убаюкивал мелким
Неспешный в словах вечерок,
И персик лежал на тарелке,
Не вызревший, видимо, в срок.

                       7.

Всё соткано. Нервы — волокна,
Волосья незримых костров :
Заря заглянувшая в окна,
Вязанка берёзовых дров;
Стригущая ласточка, алый,
Как парус в рассвет ветерок...
Всесветные всё Тадж-Махалы.
Вдоль жизни. И поперёк.


                      8.

Прихлынуло. Со старых фотографий:
Шум света, подносимые ко рту
Кубинские дымки и облик графа
У нищего в Кейптаунском порту;
Скрип ног, пошла гулять губерня,
В злом кабаке октябрьской Твери;
Ход стройных стрелок колокольни Берна...
Земля просторна, что ни говори!

                        9.

Бечевник. Грузными шагами берег бродит
По утренней просолнечной воде.
Тень о'блака, как бы нащупывает броды...
Нет никого, лишь счастье. И нигде,
В лимонный миг, так не плывут, по-детски
Мотая хвостиками тихие мальки,
Как в этой, вечно вырезанной нэцкэ,
Из изумрудной плотности Оки!

                       10.

Остывшие вскинуты кубки,
Столкнулись, чуть звякнув, бока!
Взмывайте, как в небо голубки,
Мечтами; из даль-далека!
Дерзайте, вскипайте, дерзите — 
Любому, кто сузит ваш срок!
В Москве, в Петрограде, в Тельзите
Ищите величие строк!

                          11.

Величие в том, чтобы в малом
Огромность сыскать и пройти
По жизни, да с песней; финалом
Пусть станет улыбка в пути!
И в мареве, очи смыкая,
Губами одними, но смог
Бы вымолвить: Радость какая
От пройденных сердцем дорог!*

---------------------------------

*Из цикла Диалоги с поэтами Серебряного века

© Copyright: Вадим Шарыгин, 2014
Свидетельство о публикации №114071000372 

Песчаные дюны
5.

На всю ширину осязанья и слуха :
        И справа налево,
           И слева направо,

То слышится громко, то ластится глухо —
К безбрежному чувству морская приправа.
 
Раздавленный грохотом грохот — раскаты :
Вдоль линии моря и мора людского!
Миг счастья звенящей подковой подкован,
И высится краткая тайна Сократа.

Светящийся танец — цикады сквозь иглы :
Взволнованный воздух смычками взъерошен.
И пьянствует ветр в олеандрах, пониклый.
И мысли, и чувства — о сочно-хорошем!

О самом,
Как не'когда прежде,
Влекущем :

     Шумеры шумели,
             Шалели шаманы.

И шаркали с шармом подошвы столетий.
Морские раскинулись маркие кущи.
Монтекки подкрадывались к Капулетти.

Зашоренных шумом прибоя спросите
И вам не ответят — здесь море Господне...

Корсары,
   Тень Корсики,
     Скорбь, как в корсете...

Разлука расквашенных судеб на сходне.

Восторга исторгнуто торжище, славен
Безадресный путь чернобровой лазори.
В бездонную память безудержно свален
Уклончивый берег — угрюмых позорит.

Лавируя парусом, взгляд за кормою.
      От мрака до кармы,
           От горна до корма.

Я морем открытым открытку омою!
На знамени штиля — геральдика шторма.

Мы допьяна вскормлены грудью Эллады...
На всю ширь желанья вернуться, бросая
Монеты и взгляды, в баллады бы надо
Ввернуться! Негромко по кромке, босая,

Уходит мечта, тает в дымке романа.
Замешкались чайки в разгаре начала.
И бледные плещутся в море румяна.
О чём же глубокая даль промолчала
8.

Мы вернулись.
Но можно ли звукам,
Любовно покинувшим струны,
Сорвавшимся пламенно в пропасть чужбины,
Добытым ладонью из недр раскалённого чувства — 
Вернуться, домой воротиться?

Летят и летят, листая крылатое небо, летят потерпевшие птицы...

Мы просто откроем знакомую дверь — 
В пространство безмерно пространных романсов, 
Безмолвно забытых имён, бесславно исхоженных взглядом
Античных надежд и фасонных фасадов,
В усталую стойкость снесённых под утро огней.

И только глубокою тихою ночью
Мне звёздная верность, их дальняя близость видней...

Мы вернулись из сказки, из спящего сна!
Вновь проснулись на плоскости грузно бегущих за счастьем людей.
Шум сонного моря разбился об каменный натиск ступеней, истёртых шажками
Тяжёлых, как  шрифт похоронок, шеренг.

Мы снова — на родине нашей, в стране, 
Уместившейся в скромной шкатулке с цветком, 
С застывшим мгновением брошенных по' ветру встреч...

Мы снова одни,
Процветаем в предместьях забытых времён,
Продолжаем — друг друга
И жизнь, что осталась одна — 
Беззаветно беречь.

© Copyright: Вадим Шарыгин, 2018
Свидетельство о публикации №118071508075 
Море неба.

5.

На всю ширину осязанья и слуха :
        И справа налево,
           И слева направо,

То слышится громко, то ластится глухо —
К безбрежному чувству морская приправа.
 
Раздавленный грохотом грохот — раскаты :
Вдоль линии моря и мора людского!
Миг счастья звенящей подковой подкован,
И высится краткая тайна Сократа.

Светящийся танец — цикады сквозь иглы :
Взволнованный воздух смычками взъерошен.
И пьянствует ветр в олеандрах, пониклый.
И мысли, и чувства — о сочно-хорошем!

О самом,
Как не'когда прежде,
Влекущем :

     Шумеры шумели,
             Шалели шаманы.

И шаркали с шармом подошвы столетий.
Морские раскинулись маркие кущи.
Монтекки подкрадывались к Капулетти.

Зашоренных шумом прибоя спросите
И вам не ответят — здесь море Господне...

Корсары,
   Тень Корсики,
     Скорбь, как в корсете...

Разлука расквашенных судеб на сходне.

Восторга исторгнуто торжище, славен
Безадресный путь чернобровой лазори.
В бездонную память безудержно свален
Уклончивый берег — угрюмых позорит.

Лавируя парусом, взгляд за кормою.
      От мрака до кармы,
           От горна до корма.

Я морем открытым открытку омою!
На знамени штиля — геральдика шторма.

Мы допьяна вскормлены грудью Эллады...
На всю ширь желанья вернуться, бросая
Монеты и взгляды, в баллады бы надо
Ввернуться! Негромко по кромке, босая,

Уходит мечта, тает в дымке романа.
Замешкались чайки в разгаре начала.
И бледные плещутся в море румяна.
О чём же глубокая даль промолчала
8.

Мы вернулись.
Но можно ли звукам,
Любовно покинувшим струны,
Сорвавшимся пламенно в пропасть чужбины,
Добытым ладонью из недр раскалённого чувства — 
Вернуться, домой воротиться?

Летят и летят, листая крылатое небо, летят потерпевшие птицы...

Мы просто откроем знакомую дверь — 
В пространство безмерно пространных романсов, 
Безмолвно забытых имён, бесславно исхоженных взглядом
Античных надежд и фасонных фасадов,
В усталую стойкость снесённых под утро огней.

И только глубокою тихою ночью
Мне звёздная верность, их дальняя близость видней...

Мы вернулись из сказки, из спящего сна!
Вновь проснулись на плоскости грузно бегущих за счастьем людей.
Шум сонного моря разбился об каменный натиск ступеней, истёртых шажками
Тяжёлых, как  шрифт похоронок, шеренг.

Мы снова — на родине нашей, в стране, 
Уместившейся в скромной шкатулке с цветком, 
С застывшим мгновением брошенных по' ветру встреч...

Мы снова одни,
Процветаем в предместьях забытых времён,
Продолжаем — друг друга
И жизнь, что осталась одна — 
Беззаветно беречь.

© Copyright: Вадим Шарыгин, 2018
Свидетельство о публикации №118071508075 

Песчаные дюны
«Речь выталкивает поэта в те сферы, приблизится к которым он был бы иначе не в состоянии, независимо от степени душевной, психологической концентрации, на которую он может быть способен вне стихописания. И происходит это выталкивание со стремительностью необычайной: со скоростью звука,  — высшей, нежели та, что даётся воображением и опытом... Стихотворение — любое — есть реальность не менее значительная, чем реальность данная в пространстве и во времени. Более того, наличие конкретной, физической реальности, как правило, исключает потребность в стихотворении. Поводом к стихотворению обычно является не реальность, а нереальность... Поэт — это тот, для кого всякое слово не конец, а начало мысли...»
                                                                                                                             
                                                                                                                                                   Иосиф Бродский 


                              «Wir vermehren es nicht, wohin wir uns werfen»
                                                  Райнер Мария Рильке (Из элегии, посвящённой Марине Цветаевой)

                               «Жизнь и смерть давно беру в кавычки, 
                                Как заведомо пустые сплёты»
                                                 Марина Цветаева («Новогоднее»)
         
1.

И делается шрам души саднящим...
И деревца, окутанные взглядом нищим, 
Так длинно делают сад нашим.

Бездонные, как ночь, глаза — 
Сквозь нас, из полуобморочной веток глубины...
И в них : прослывший детским, шелест бригантин;
Проснувшийся в тонах просодии покой и непроглядный блеск
Заполонивших сумерки картин...

Лишь, охраняя пыл взошедших звёзд, висит в ночи,
Когда-то выпавший из яблони преклонной, как из руки письмо,
Бери его, влеки, влачи, — осунувшихся веток смысл :
Вдыхаемый всей грудью и окутавший видения — столетний дым.

Совсем седым осенний лист почудится, осины лист — 
Теряет, год за годом, век за веком — высоту, летит в окне.
Душа забытая и в забытьи — лежит в огне.
Бой сердца част. Час счастья чист.


2.

                                            
Безымянного взмаха ещё не случилось — жизнь немотой обойдена.
Не смыкает над вырванным жемчугом створки взломленная мидия.
И разорванная нить ещё не остановившегося веретена,
И подостланная под ноги факиру домотканая Индия;

И исчерпанное ковшом дно купола над глазами, кои слёз полны,
И распахнутая бабочка, приколотая к плоскости родины;
Иссечённые временем лица, иссякаемое  сиянье луны — 
Выразительным, но ничего не выражающим взглядом пройдены.

Безымянная уединённость, твои гонги и стогны ещё не мертвы.
Окровавлено виснут звёзды — секирами над аристократами!
Добросовестными руками скрученные, засохшие груды ботвы — 
На безудержных нивах суде'б. И затихли накрытыми

Простынями морозными — сколько их, сколько их, брошенных в смертный покой!
...Этой ночью в саду: поцелованный воздух, объята околица
Тихим пламенем звёзд... Эту мёртвую девочку с куклой в руке успокой — 
Отлетевшую душу. Молчанье сосновыми иглами колется...


3.
                             

Неподвижная музыка там,
Где закончилось лето цветов и где слышен
Шелест шествия рукава 
Вдоль, источающей слёзы, немощи старца.
Вглубь доносится сок под корой — 
Всплесков нет, лишь упавшая молодость выцветших вишен — 
На рассветной земле. Это всё что осталось и, может статься,

Над беззвучною музыкой — крылья летят
Перелётных страниц — странниц строгих.
И глазами исхожены строки. Затих опрокинутый омут.
С беззаветной улыбкой под красным бинтом Бог цветов — обивает пороги!
И окрепшие снасти души, словно, ставшие мачтами сосны,
Скрипят встречь штормам, ослепительно стонут.


4.

Ветви ветром обласканы.
Да, поющему сердцу — дорога!
Ночь, споткнувшись об лацканы,
Пригубив захмелевшего грога,

Улеглась, улетучила
Все боязни, все горести.
Огородного чучела
Не пугаются вскорости

Птицы лета, обласканы
Спящей милостью взгляда.
Ночь, споткнувшись «об лацканы»
Облаков, прочно рада — 

Просто быть, всякой, каждою,
На себя не похожею!
С утончённою жаждою,
С истончившейся кожею.


5.

Произрастающий в уединённости туманной жест
Розоватой ветки ранета германского
И отгремевшая русским дождём старорежимная жесть
Городской крыши, которую туман сковал — 

Об одном и том же поведывают, вслушайся и всмотрись!
Шум разбуженной крови. Кровли сумятица.
Тишина ступает по барабанным перепонкам, будто рысь.
Кочевой сумрак под напором звёзд пятится...

Чьи-то руки шарят по эпохам, ищут хлеба в темноте — 
Справедливости, есть ли она, не верится...
Высекайте из камня жизнь, небом захлебнитесь в тесноте,
Только бы не отринуть ветру от деревца!

Приподняв чёрное небо, каменные атланты не смогли
Удержать потолки в переулке брошенном.
Чья-то одинокая мать ворошит палкой в небе угли — 
Догорают звёзды, что же делать, что же нам

Спелые гроздья образов растоптать и гирлянды огней?!
- С высоты тихой ночи разглядеть: «Вот оно...».
Ничего вроде нет, впрочем, стала в саду бесед(к)а бледней.
Всё пространство, ковром на плече спит, смотано.


6.

Хотя бы только голосом,
Выкликающим имена из глухой тишины разлук,
Воспомнить — умирающую Марину над Райнером Мария Рильке, над Роной...
Кого-то опрокинул в бездну сердце, а кого-то не коснулся, даже не развлёк.
Поэты смертельно присутствуют в жизни, 
                Прикованы цепью к памяти народной!

Мой глас онемевший : сквозь дождливые слёзы окон, вскользь приютов одичалый тлен!
И будет это : остроконечный зов собора или остывшая в полночь флейта,
Молитвенный шёпот инока в сизых сумерках так и не поднявшегося с колен,
Или хромоногая пиратская песенка выдуманного наяву Флинта, —

Только бы не узнанным пролился плач, вином, а не кровью казался залит стол,
Виной м о е й — была признана потеря современниками вечного былого!
Хотя бы только голосом отлетающих в звёзды птиц остались подлунные столь,
Облетающие листвою сады — следы моего неугомонного слова.

Смертельно жившая на земле, 
В нас умолкшая родина, уместилась в саду,
В котором подают голоса стрижи, падают в землю странницы, павши ввысь, пели
Обетованные серафимы; в который из глубин сна по лестнице вверх сойду
И навек останусь слушать: 
              Потрескивание звёзд, молчание ветра, флейт трели.

-----


© Copyright: Вадим Шарыгин, 2018
Свидетельство о публикации №118090208121 
Обжигающие тайны. Отрывки из цикла

«Речь выталкивает поэта в те сферы, приблизится к которым он был бы иначе не в состоянии, независимо от степени душевной, психологической концентрации, на которую он может быть способен вне стихописания. И происходит это выталкивание со стремительностью необычайной: со скоростью звука,  — высшей, нежели та, что даётся воображением и опытом... Стихотворение — любое — есть реальность не менее значительная, чем реальность данная в пространстве и во времени. Более того, наличие конкретной, физической реальности, как правило, исключает потребность в стихотворении. Поводом к стихотворению обычно является не реальность, а нереальность... Поэт — это тот, для кого всякое слово не конец, а начало мысли...»
                                                                                                                             
                                                                                                                                                   Иосиф Бродский 


                              «Wir vermehren es nicht, wohin wir uns werfen»
                                                  Райнер Мария Рильке (Из элегии, посвящённой Марине Цветаевой)

                               «Жизнь и смерть давно беру в кавычки, 
                                Как заведомо пустые сплёты»
                                                 Марина Цветаева («Новогоднее»)
         
1.

И делается шрам души саднящим...
И деревца, окутанные взглядом нищим, 
Так длинно делают сад нашим.

Бездонные, как ночь, глаза — 
Сквозь нас, из полуобморочной веток глубины...
И в них : прослывший детским, шелест бригантин;
Проснувшийся в тонах просодии покой и непроглядный блеск
Заполонивших сумерки картин...

Лишь, охраняя пыл взошедших звёзд, висит в ночи,
Когда-то выпавший из яблони преклонной, как из руки письмо,
Бери его, влеки, влачи, — осунувшихся веток смысл :
Вдыхаемый всей грудью и окутавший видения — столетний дым.

Совсем седым осенний лист почудится, осины лист — 
Теряет, год за годом, век за веком — высоту, летит в окне.
Душа забытая и в забытьи — лежит в огне.
Бой сердца част. Час счастья чист.


2.

                                            
Безымянного взмаха ещё не случилось — жизнь немотой обойдена.
Не смыкает над вырванным жемчугом створки взломленная мидия.
И разорванная нить ещё не остановившегося веретена,
И подостланная под ноги факиру домотканая Индия;

И исчерпанное ковшом дно купола над глазами, кои слёз полны,
И распахнутая бабочка, приколотая к плоскости родины;
Иссечённые временем лица, иссякаемое  сиянье луны — 
Выразительным, но ничего не выражающим взглядом пройдены.

Безымянная уединённость, твои гонги и стогны ещё не мертвы.
Окровавлено виснут звёзды — секирами над аристократами!
Добросовестными руками скрученные, засохшие груды ботвы — 
На безудержных нивах суде'б. И затихли накрытыми

Простынями морозными — сколько их, сколько их, брошенных в смертный покой!
...Этой ночью в саду: поцелованный воздух, объята околица
Тихим пламенем звёзд... Эту мёртвую девочку с куклой в руке успокой — 
Отлетевшую душу. Молчанье сосновыми иглами колется...


3.
                             

Неподвижная музыка там,
Где закончилось лето цветов и где слышен
Шелест шествия рукава 
Вдоль, источающей слёзы, немощи старца.
Вглубь доносится сок под корой — 
Всплесков нет, лишь упавшая молодость выцветших вишен — 
На рассветной земле. Это всё что осталось и, может статься,

Над беззвучною музыкой — крылья летят
Перелётных страниц — странниц строгих.
И глазами исхожены строки. Затих опрокинутый омут.
С беззаветной улыбкой под красным бинтом Бог цветов — обивает пороги!
И окрепшие снасти души, словно, ставшие мачтами сосны,
Скрипят встречь штормам, ослепительно стонут.


4.

Ветви ветром обласканы.
Да, поющему сердцу — дорога!
Ночь, споткнувшись об лацканы,
Пригубив захмелевшего грога,

Улеглась, улетучила
Все боязни, все горести.
Огородного чучела
Не пугаются вскорости

Птицы лета, обласканы
Спящей милостью взгляда.
Ночь, споткнувшись «об лацканы»
Облаков, прочно рада — 

Просто быть, всякой, каждою,
На себя не похожею!
С утончённою жаждою,
С истончившейся кожею.


5.

Произрастающий в уединённости туманной жест
Розоватой ветки ранета германского
И отгремевшая русским дождём старорежимная жесть
Городской крыши, которую туман сковал — 

Об одном и том же поведывают, вслушайся и всмотрись!
Шум разбуженной крови. Кровли сумятица.
Тишина ступает по барабанным перепонкам, будто рысь.
Кочевой сумрак под напором звёзд пятится...

Чьи-то руки шарят по эпохам, ищут хлеба в темноте — 
Справедливости, есть ли она, не верится...
Высекайте из камня жизнь, небом захлебнитесь в тесноте,
Только бы не отринуть ветру от деревца!

Приподняв чёрное небо, каменные атланты не смогли
Удержать потолки в переулке брошенном.
Чья-то одинокая мать ворошит палкой в небе угли — 
Догорают звёзды, что же делать, что же нам

Спелые гроздья образов растоптать и гирлянды огней?!
- С высоты тихой ночи разглядеть: «Вот оно...».
Ничего вроде нет, впрочем, стала в саду бесед(к)а бледней.
Всё пространство, ковром на плече спит, смотано.


6.

Хотя бы только голосом,
Выкликающим имена из глухой тишины разлук,
Воспомнить — умирающую Марину над Райнером Мария Рильке, над Роной...
Кого-то опрокинул в бездну сердце, а кого-то не коснулся, даже не развлёк.
Поэты смертельно присутствуют в жизни, 
                Прикованы цепью к памяти народной!

Мой глас онемевший : сквозь дождливые слёзы окон, вскользь приютов одичалый тлен!
И будет это : остроконечный зов собора или остывшая в полночь флейта,
Молитвенный шёпот инока в сизых сумерках так и не поднявшегося с колен,
Или хромоногая пиратская песенка выдуманного наяву Флинта, —

Только бы не узнанным пролился плач, вином, а не кровью казался залит стол,
Виной м о е й — была признана потеря современниками вечного былого!
Хотя бы только голосом отлетающих в звёзды птиц остались подлунные столь,
Облетающие листвою сады — следы моего неугомонного слова.

Смертельно жившая на земле, 
В нас умолкшая родина, уместилась в саду,
В котором подают голоса стрижи, падают в землю странницы, павши ввысь, пели
Обетованные серафимы; в который из глубин сна по лестнице вверх сойду
И навек останусь слушать: 
              Потрескивание звёзд, молчание ветра, флейт трели.

-----


© Copyright: Вадим Шарыгин, 2018
Свидетельство о публикации №118090208121 

Песчаные дюны


«Быть может, самое утешительное во всём положении русской поэзии – это глубокое и чистое неведение, незнание народа о своей поэзии.". 
                (Осип Мандельштам)

Март. Набрели на памятник-бюст.
Памятник пуст. Уст своих не раскрывши,
Вздёрнутый облик. Воздух не густ.
Переиначены — кровли и крыши.

Водки осколки в снегу хрустят.
Март под ногами. Погодка, серея
Юрким клубочком в лапках котят,
Лики катает : Марины, Сергея — 

Доски на стенах — в доску свои
Стали потомкам и бронзы хватило.
Дней перелистнутых слиплись слои...
Ластится к памятным доскам светило.

Время... Эх, бюстом прикрыть пролом,
Чтоб не фонтаном Вселенная, тише!
-Вот тебе, вот тебе, поделом, — 
Дождь барабанит по сгинувшей крыше.

Памятник-март. Бюст из тверди губ.
Высечена (мокрой розгой) на камне — 
Горсть обронённых стихов, как скуп
Ветер под взмахами чаек на Каме!

Зоб тишиной завален и ждёт — 
Кто-то появится праздничный, птичий
И пропоёт марши южных широт...
Сколько народ настрелял себе дичи!

Март, как слезящийся в снах Марат.
Бюст, как кофейник на плоскости ланча.
Будет апрель тенью лоб марать,
Каменный смысл извлекая и клянча.

Мы уходили. Стоял он там — 
Руки ему отсекли, а вот ноги
Врыли в Москву. Настал Мандельштам
Через сто вёсен и зим! Для немногих.
Памятник-бюст

«Быть может, самое утешительное во всём положении русской поэзии – это глубокое и чистое неведение, незнание народа о своей поэзии.". 
                (Осип Мандельштам)

Март. Набрели на памятник-бюст.
Памятник пуст. Уст своих не раскрывши,
Вздёрнутый облик. Воздух не густ.
Переиначены — кровли и крыши.

Водки осколки в снегу хрустят.
Март под ногами. Погодка, серея
Юрким клубочком в лапках котят,
Лики катает : Марины, Сергея — 

Доски на стенах — в доску свои
Стали потомкам и бронзы хватило.
Дней перелистнутых слиплись слои...
Ластится к памятным доскам светило.

Время... Эх, бюстом прикрыть пролом,
Чтоб не фонтаном Вселенная, тише!
-Вот тебе, вот тебе, поделом, — 
Дождь барабанит по сгинувшей крыше.

Памятник-март. Бюст из тверди губ.
Высечена (мокрой розгой) на камне — 
Горсть обронённых стихов, как скуп
Ветер под взмахами чаек на Каме!

Зоб тишиной завален и ждёт — 
Кто-то появится праздничный, птичий
И пропоёт марши южных широт...
Сколько народ настрелял себе дичи!

Март, как слезящийся в снах Марат.
Бюст, как кофейник на плоскости ланча.
Будет апрель тенью лоб марать,
Каменный смысл извлекая и клянча.

Мы уходили. Стоял он там — 
Руки ему отсекли, а вот ноги
Врыли в Москву. Настал Мандельштам
Через сто вёсен и зим! Для немногих.

Песчаные дюны
Поэма о слове

(Поэма без начала и конца)

                    
                                         Памяти Иосифа Бродского 


По осязаемой — шершавой, скользкой,
По бархатистой плоти — языком...
Сквозь ладан брызжут, брезжат смыслы! Сколько
Летучих блёсток, с коими знаком!

Власть слова, словно сон на сеновале.
Глухонемая ночь поёт вокруг.
И улыбаешься чему-то, и едва ли
Произойдёт не ставший словом звук...

Слова плывут, как звёзды в толще смуглой,
Извечное колеблет гущу вод.
И девочкой с прижатой к сердцу куклой
Любовность послесловий предстаёт.

Насыщен склон тягучей массой мяты,
Былой Италией и талым льдом.
Руками ветра с изгороди сняты
Горшки разбитые — Ритм в Рим ведом,

Дням неподвластною лавинной силой;
Кто водит руку, кто здесь создаёт 
Безотлагательность, царит Сивиллой,
Переиначивая пропасти в полёт?

Цветы лугов, не торжествуя сходства,
Лишь благоденствуют, не зная цвет
Лоскутных волн сухого судоходства,
Где с превосходством над судьбой поэт

Поёт — ночей нечаянную сушу,
Чуть наполняя ветром чаек крик!
Из сусла слов — луга, рожок пастуший
И распластавшийся вдоль ветра материк.

Изображать, без наименований — 
Как барской шубой в строчки ниспадать!
Пусть запылённый ворот дяди Вани,
Пусть скрип ворот навеет благодать...

Молчит громоподобными словами,
Рискуя оглушить и онеметь — 
За миг до молнии! — крыльцо со львами,
Пати'на крыши, кровельная медь...

Слова, слова...
Алмазы на ладони.

Пересыпаем. Слышим. Шорох? Блеск!
Так, с блеском, исполняет цвет адонис,
И балерина, с блеском, — арабеск.

Из лееров, из мозельской долины,
Из ненасытных в зной солончаков;
Из тяги к странствиям неодолимой,
Из африканских медленных скачков — 

Берётся Слово! Справив обжиг глины,
Неудержимым плачем доносясь,
Изображая эхо вдоль Неглинной,
На Трубной превращаясь в пыль и грязь,

Идёт-гудёт, немыслимое всуе,
Родное, как пробитая шинель,
Седое Слово...Мир неописуем.
И опыляет тишь гуденьем шмель...

Сосредоточеннейшего лиризма
Полны стихи окраин городских!
И в снежных сумерках я буду признан,
И будет веком, ветром призван стих — 

На барабанный марш ночной капели,
На выкрик чувства, им тоску молчат!
Слова немногое посметь успели,
В листве уснули стайкою галчат.

Промчались вихри, 
Снег насобирали.
Темнела даль под дребезг бубенца...

Своеобычное extemporale  —
Поэма без начала и конца. 
Поэма о слове.

Поэма о слове

(Поэма без начала и конца)

                    
                   Памяти Иосифа Бродского


По осязаемой — шершавой, скользкой,
По бархатистой плоти — языком...
Сквозь ладан брызжут, брезжат смыслы! Сколько
Летучих блёсток, с коими знаком!

Власть слова, словно сон на сеновале.
Глухонемая ночь поёт вокруг.
И улыбаешься чему-то, и едва ли
Произойдёт не ставший словом звук...

Слова плывут, как звёзды в толще смуглой,
Извечное колеблет гущу вод.
И девочкой с прижатой к сердцу куклой
Любовность послесловий предстаёт.

Насыщен склон тягучей массой мяты,
Былой Италией и талым льдом.
Руками ветра с изгороди сняты
Горшки разбитые — Ритм в Рим ведом,

Дням неподвластною лавинной силой;
Кто водит руку, кто здесь создаёт 
Безотлагательность, царит Сивиллой,
Переиначивая пропасти в полёт?

Цветы лугов, не торжествуя сходства,
Лишь благоденствуют, не зная цвет
Лоскутных волн сухого судоходства,
Где с превосходством над судьбой поэт

Поёт — ночей нечаянную сушу,
Чуть наполняя ветром чаек крик!
Из сусла слов — луга, рожок пастуший
И распластавшийся вдоль ветра материк.

Изображать, без наименований — 
Как барской шубой в строчки ниспадать!
Пусть запылённый ворот дяди Вани,
Пусть скрип ворот навеет благодать...

Молчит громоподобными словами,
Рискуя оглушить и онеметь — 
За миг до молнии! — крыльцо со львами,
Пати'на крыши, кровельная медь...

Слова, слова...
Алмазы на ладони.

Пересыпаем. Слышим. Шорох? Блеск!
Так, с блеском, исполняет цвет адонис,
И балерина, с блеском, — арабеск.

Из лееров, из мозельской долины,
Из ненасытных в зной солончаков;
Из тяги к странствиям неодолимой,
Из африканских медленных скачков — 

Берётся Слово! Справив обжиг глины,
Неудержимым плачем доносясь,
Изображая эхо вдоль Неглинной,
На Трубной превращаясь в пыль и грязь,

Идёт-гудёт, немыслимое всуе,
Родное, как пробитая шинель,
Седое Слово...Мир неописуем.
И опыляет тишь гуденьем шмель...

Сосредоточеннейшего лиризма
Полны стихи окраин городских!
И в снежных сумерках я буду признан,
И будет веком, ветром призван стих — 

На барабанный марш ночной капели,
На выкрик чувства, им тоску молчат!
Слова немногое посметь успели,
В листве уснули стайкою галчат.

Промчались вихри, 
Снег насобирали.
Темнела даль под дребезг бубенца...

Своеобычное extemporale  —
Поэма без начала и конца. 

Песчаные дюны
 Самоубийцы 

Их не хоронят с почестью церковной,
Их отпевают птицы и горнисты!
Их над записочками пальцы скованы,
Слова размыты, почерки бугристы.

Они — не мы, немы :  немытым утром,
В разгаре века, осени, метели;
Когда рассвет на чьём-то лике мудром,
Когда до жути окна опустели...

Невыносима весть...  А жизнь — какая?
Полна чудес. Любима и далёка!
И кровью взрезанною истекая,
Молчит минута : весточка да локон...

Сады вздыхают. Тенью полон город.
Стенанья стен! Ночь ножками лягая,
Младенец день грядёт, смертельно дорог
Подлунный мир и тишина нагая.

Их недолюбливают, их боятся,
Их петли жизнь на спицы нанизала!
Их в голос выплаканные «Паяцы»
Аплодисментами взрывают залы.




© Copyright: Вадим Шарыгин, 2018
Свидетельство о публикации №118072400030 
Самоубийцы

Самоубийцы 

Их не хоронят с почестью церковной,
Их отпевают птицы и горнисты!
Их над записочками пальцы скованы,
Слова размыты, почерки бугристы.

Они — не мы, немы :  немытым утром,
В разгаре века, осени, метели;
Когда рассвет на чьём-то лике мудром,
Когда до жути окна опустели...

Невыносима весть...  А жизнь — какая?
Полна чудес. Любима и далёка!
И кровью взрезанною истекая,
Молчит минута : весточка да локон...

Сады вздыхают. Тенью полон город.
Стенанья стен! Ночь ножками лягая,
Младенец день грядёт, смертельно дорог
Подлунный мир и тишина нагая.

Их недолюбливают, их боятся,
Их петли жизнь на спицы нанизала!
Их в голос выплаканные «Паяцы»
Аплодисментами взрывают залы.




© Copyright: Вадим Шарыгин, 2018
Свидетельство о публикации №118072400030 

Песчаные дюны
Снег да вьюга и некуда деться!

                          «Что-то всеми навек утрачено»
                                                    Сергей Есенин

Снег да вьюга.
И некуда деться! 
Ни руки. Ни приюта. Ни зги.
Никого…
Люто ломится в сердце — 
Ночь! И снег устилает мозги.

Ночь да звёзды.
И некому даже
Распласта’нную в чёрном снегу
Мою душу согреть.  Нос не кажет 
В злую темень народ.  Не смогу

Дотянуться рукой до рассвета,
Слишком ночь,
Слишком окна темны!
Всех талантливых песенка спета,
Под шарманку у серой стены.

Стужа льнёт
К сердцу, кровь остужая,
Ошалевшая в доску пурга
Заметает —  Россия чужая! — 
Вместо той, что навек дорога.

Вихрь да темень.
И нету просвета!
При дверях уже гибель моя.
В замерзающем сердце поэта
Обезлюдевшие края.

И найдут
Бездыханное тело
Поутру – 
Ни друзья, ни враги.
Отъесенилась жизнь. Опустела.
Ни руки. Ни приюта. Ни зги.

                              2009-2015 г.г.

Из книги "Серебряный поэт"
Снег да вьюга и некуда деться!

Снег да вьюга и некуда деться!

 «Что-то всеми навек утрачено»
                        Сергей Есенин

Снег да вьюга.
И некуда деться! 
Ни руки. Ни приюта. Ни зги.
Никого…
Люто ломится в сердце — 
Ночь! И снег устилает мозги.

Ночь да звёзды.
И некому даже
Распласта’нную в чёрном снегу
Мою душу согреть.  Нос не кажет 
В злую темень народ.  Не смогу

Дотянуться рукой до рассвета,
Слишком ночь,
Слишком окна темны!
Всех талантливых песенка спета,
Под шарманку у серой стены.

Стужа льнёт
К сердцу, кровь остужая,
Ошалевшая в доску пурга
Заметает —  Россия чужая! — 
Вместо той, что навек дорога.

Вихрь да темень.
И нету просвета!
При дверях уже гибель моя.
В замерзающем сердце поэта
Обезлюдевшие края.

И найдут
Бездыханное тело
Поутру – 
Ни друзья, ни враги.
Отъесенилась жизнь. Опустела.
Ни руки. Ни приюта. Ни зги.

2009-2015 г.г.

Из книги "Серебряный поэт"

Песчаные дюны
Placeholder Image
Цикл Вместе с Мандельштамом

Книга Серебряный поэт. Часть 3

5.

Осип Мандельштам

                      КАМА

                            1

«Как на Каме-реке глазу тёмно, когда
На дубовых коленях стоят города.

В паутину рядясь, борода к бороде,
Жгучий ельник бежит, молодея в воде.

Упиралась вода в сто четыре весла, — 
Вверх и вниз на Казань и на Чердынь несла.

Там я плыл по реке с занавеской в окне,
С занавеской в окне, с головою в огне.

И со мною жена - пять ночей не спала,
Пять ночей не спала - трех конвойных везла.

-----------

                            3.
Я смотрел, отдаляясь, на хвойный восток,
Полноводная Кама неслась на буёк.

И хотелось бы гору с костром отслоить,
Да едва успеваешь леса посолить.

И хотелось бы тут же вселиться, пойми,
В долговечный Урал, населенный людьми.

И хотелось бы эту безумную гладь
В долгополой шинели беречь, охранять»

Апрель - май 1935

Вадим Шарыгин

                 ВОЛГА

                           1
Солнцем выпита. Тщит обомлевшее дно.
Тащит воды свои. А куда? Всё одно...

Обнищавшая, солнцем вскипает вода,
Берега как бы те же да, вот ведь, беда:

Чуть присмотришься — охнешь! Молчать со слезой...
А закат умирает — великий, сизой.

Лишь — обнимемся крепче, как перед войной.
Белой с серым, как кречет, накрыло волной.

Тихий вечер весенний, я — весел, гляди!
Всплески давешних вёсел застыли в груди..

----------

                             3
В толще выцветших волн колыхалась заря,
Папиросами в тёмную воду соря,

Пароход шёл вдоль века, истории встречь,
Никому на земле никого не сберечь!

Но сейчас, в этот миг, дорогая моя,
Обнимая тебя, о высоком моля,

Я сберёг, я смотрел вслед отставшей реке,
Вдаль, где Волга в любви прикасалась к Оке!

Потонула река в чёрном вареве звёзд.
И виднелись огни. Жизнь на тысячи вёрст.

  Март 2015

Песчаные дюны
Эмигранты

— Чем отличаются эмигранты «первой волны» от всех последующих?
— Практически все «первые» покидали Россию с любовью, практически «все-последующие» уматывали из России с ненавистью!


Обклеен небом, тучами оббит
Морской простор. И долог взор пространный.
Высокое забвение обид,
Когда ещё в груди не смолкли раны!

Взгляд на' море,
Взгляд за' море,
Дымок.

Пал под ноги,
Не сдюжив с весом, пепел.

Один другого горше, одинок.
Кто бледностью, а кто бинтами светел!

Конь плачет тонко!
И гудка протяжный вой;
Изгиб погона
В ржавчине шинели.
И онемевшая ладонь под головой...
«Который час?» — кому-то кто-то, мне ли?

Ни сон, ни явь,
Дремота, тошнота...
Всё снится, мнится, обморок, морока?
Но мысль, но боль сквозь сердце — 
Точно, та,

Живая...
Кто на Лемнос,
Кто в Марокко;

Кого куда: в Берлин, в Париж, в расход,
В Галлиполи, в распахнутость разлуки — 
Везут навек встречать чужой восход...

На грудь возложат — рухнувшие руки.


Когда-то в 1918 году бедняки-офицеры, романтические штабс-капитаны и поручики, и эти мальчишки и девчонки, добровольцы (гимназисты, студенты, сёстры милосердия) защищали Россию от нагрянувшего хамства, оголтелого зверства распоясавшихся хозяев человеческой жизни — обывателей всех мастей и оттенков.
 
Настежь распахнутые души, утончённые и требовательные к жизни больше той меры, которая позволяет жить — как тяжко им приходится среди фальшивых (в равной степени ожесточённых и страшных),  обывательских добра и зла!

Вечная память этим чадам божьим, добровольцам чести, положившим жизни за други своя с мечтой о торжестве справедливости в мире людей, павших где-то в русском поле, застывших навечно в беззаветном душевном порыве остановить разгул хамства и обывальщины!
Эмигранты


-Чем отличаются эмигранты «первой волны» от всех последующих?
- Практически все «первые» покидали Россию с любовью, а многие последующие - с ненавистью.
Эмигранты

— Чем отличаются эмигранты «первой волны» от всех последующих?
— Практически все «первые» покидали Россию с любовью, практически «все-последующие» уматывали из России с ненавистью!


Обклеен небом, тучами оббит
Морской простор. И долог взор пространный.
Высокое забвение обид,
Когда ещё в груди не смолкли раны!

Взгляд на' море,
Взгляд за' море,
Дымок.

Пал под ноги,
Не сдюжив с весом, пепел.

Один другого горше, одинок.
Кто бледностью, а кто бинтами светел!

Конь плачет тонко!
И гудка протяжный вой;
Изгиб погона
В ржавчине шинели.
И онемевшая ладонь под головой...
«Который час?» — кому-то кто-то, мне ли?

Ни сон, ни явь,
Дремота, тошнота...
Всё снится, мнится, обморок, морока?
Но мысль, но боль сквозь сердце — 
Точно, та,

Живая...
Кто на Лемнос,
Кто в Марокко;

Кого куда: в Берлин, в Париж, в расход,
В Галлиполи, в распахнутость разлуки — 
Везут навек встречать чужой восход...

На грудь возложат — рухнувшие руки.


Когда-то в 1918 году бедняки-офицеры, романтические штабс-капитаны и поручики, и эти мальчишки и девчонки, добровольцы (гимназисты, студенты, сёстры милосердия) защищали Россию от нагрянувшего хамства, оголтелого зверства распоясавшихся хозяев человеческой жизни — обывателей всех мастей и оттенков.
 
Настежь распахнутые души, утончённые и требовательные к жизни больше той меры, которая позволяет жить — как тяжко им приходится среди фальшивых (в равной степени ожесточённых и страшных),  обывательских добра и зла!

Вечная память этим чадам божьим, добровольцам чести, положившим жизни за други своя с мечтой о торжестве справедливости в мире людей, павших где-то в русском поле, застывших навечно в беззаветном душевном порыве остановить разгул хамства и обывальщины!