Песчаные дюны
Антонов огонь. Поэма-пьеса.
АНТОНОВ ОГОНЬ.
поэма-пьеса

"Бороться за правое дело приходится, братцы, самим только нам. Бороться честно, храбро и смело – во имя Веры, Родины и Правды"
                Александр Степанович Антонов

Что-то солнышко не светит,
Над головушкой туман.
То ли пуля в сердце метит,
То ли близок трибунал.

Ах, доля-неволя,
Глухая тюрьма.
Долина, осина,
Могила темна.

Хрипло каркает ворона,
Коммунист! Взводи курок!
В час последний похоронят,
Укокошат под шумок.

Ах, доля-неволя,
Глухая тюрьма.
Долина, осина,
Могила темна.

Подлинная песня тамбовских повстанцев. Именно эту песню пел Сергей Есенин за день до гибели в гостинице «Интернационал» (Англетер).

             

Историческая справка:

Тамбовское (Антоновское) восстание — произошедшее в Тамбовской губернии в 1920-1921 годах, одно из самых крупных народных восстаний –  против власти Совдепии, спровоцированное массовым отъёмом у крестьян хлеба, сопровождавшегося неслыханной лютостью со стороны представителей «народной власти».Для окончательного и скорейшего подавления восстания, впервые в истории массово было использовано химическое оружие против собственного народа. Вот выдержка из приказа Тухачевского: «Леса, где прячутся бандиты, очистить ядовитыми газами, точно рассчитывать, чтобы облако удушливых газов распространялось полностью по всему лесу, уничтожая все, что в нем пряталось». Сохранились ведомости расхода химических снарядов, подписанные и завизированные должностными лицами, в том числе командирами артдивизионов.
Карательные отряды и регулярные армейские части сжигали заживо в основном только заложников – семьи повстанцев: женщин, стариков. Детей жгли далеко не всегда: Осиротевших, не умерших от голода и болезней, их свозили в спецприёмники. Концлагеря для населения находились прямо в открытом поле, в пределах городской черты Тамбова. Жителей восставших уездов свозили туда тысячами.  Охраняли концлагеря, в основном, интернациональные отряды (венгры, латыши, китайцы).

"Поэтическое", а не "политическое":

Эта поэма – не исторические документальные хроники, но художественное, поэтическое произведение,  учитывающее известные факты и события того времени в своём повествовании.

О чём эта поэма-пьеса

О героической любви, о боевом братстве, о сражающейся совести, о сострадательной самоотверженности, которые так сильно отличают высокие сердца от сердец обывательских!


P.S. В поэме участвуют:

1. Антонов Александр – из разночинцев Тамбовской губернии, фактический руководитель (идейный вдохновитель) восстания. Сразу после революции – громил уголовщину, вышел из партии эсеров, сформировал отряд повстанцев, талантливо руководил, храбро сражался и геройски погиб в неравном бою с губчекисткой сволочью.

2. Антонов Дмитрий – брат и верный соратник Антонова, сельский поэт, плечом к плечу с братом, вместе сражались, вместе и погибли.

3. Токмаков Пётр – из крестьян Тамбовской губернии, прошёл Японскую и Великую (1 Мировую), дослужился до поручика, Георгиевский кавалер, один из руководителей Тамбовского восстания, погиб смертью храбрых.

4. Матюхины (Михаил, Иван) – братья, командиры крупных крестьянских отрядов, вырезанных чекистским отребьем  при поддержке бригады Котовского в результате умело организованной подлости (семья в заложниках и принуждение к предательству, угодившего в плен к чекистким мясорубам Павла Эктова (Эго) бывшего начальника штаба Антонова.

5. Жуков Ёрка (Юрка) – взводный, комэск,  в составе карательных кавалерийских частей под общим командованием Тухачевского; будущий маршал, научившийся побеждать ценою потерь, десятикратно превосходящих потери врага.

6. Шубин Сашка - Начальник Особого отдела с.Жердёвка, один из тысяч садистов и палачей, наводивший ужас на крестьянство, участник нескольких карательных операций красных войск.

7. Анастасия Дриго-Дригина – певица русских романсов в городах Дальнего Востока, доброволица (Ударный женский батальон в 1-ю Мировую войну), заболела тифом, находясь в эшелоне ссыльных членов семей донского офицерства. Эшелон перехватили повстанцы Токмакова. Так и познакомились. Полюбили друг друга. Венчались между боями в церковке села Каменка. Он погиб первым. Она погибла мученической смертью  в  застенках Тамбовского Губчека.

8. Даша (Тамбовская) – фамилия неизвестна. Жители Тамбова ещё долго помнили эту, обезумевшую от горя крестьянку, попавшую, как и тысячи других членов семей повстанцев в полевые концлагеря. Всё качала-качала и никому не хотела отдавать своего мёртвого ребёночка…



Итак, 
      «Антонов огонь». Поэма

             Мятежным русским душам – 
             участникам Тамбовского (Антоновского) восстания 1920-1922 годов,
                Посвящается.


               «Бедные, бедные мятежники!»
                Сергей Есенин

Пролог


Чу, как весла в реке полощутся? –
Недалече лодчонка утлая.
Вместе с простенькой нашей рощицей
Цельну жизнь будто ждался утра я,

Того самого утра строгого,
В коем жизнь моя порешилася.
Расскажу про всё, как пред богом вам,
Хоть бы слёзка с глаз покатилася…

Хоть бы чьё-то сердечко ёкнуло,
Обожглося горячей кровушкой…
Майской ночью винтовка охнула,
И сорвал голосок соловушка..

Ткнулась лодочка в дно песчаное,
Жмень в глаза мне ветрочка вешнего.
Оттолкнуло весло печальное –
Нас от берега шибко вежливо…



Пре-людия

1.


Лучи волоком возникшего рассвета
Вздрагивают как-то веще.
И сгустки сукровицы
Подступают к  горлам деревень.

В Москве – бьют, сволочащего мразь, поэта.
По всей Тамбовщине – хлещет
Крестьянские улицы
Продармейский кожаный ремень!


2.

С небеща –
Молний калёные стрелы –
В гущу поваленной ливнем ржи.
Как ни придут, всё –
Расстрелы! Расстрелы!
И поперёк – ничто не скажи!

В Каменке вспыхнуло само собою,
В Трескине выстрелов трескотня.
Встретили их, сволочей, –
Всей гурьбою!
-Бабы! Не дай ем сеть на коня!

Хлынули! С вилами да с рогачами –
Навстречь орде губчекистских пуль!
Месяц повадился сыпать ночами
Звёзды на избы – созвездий куль.

С небеща льёт беспросветная темень –
В гущу кирсановских спелых трав.
Мне ещё стать, рука об руку, с теми,
С не убоявшимися расправ!

Вскинулись чуткие кони с рассветом.
Богу молиться устала земля.
Взмыть журавлями? Взмывать в небе этом
Вёдрам колодезного журавля.



Часть 1
В огне брода нет.


1.
Появление Антонова в Александровском совхозе, близь Каменки


Антонов

Супротив ваших острых вильников –
Комиссарщина отрядила бронеотряды,
И вскорости, орды насильников, –
Накидают в окрестности гранат и снарядов.
Посему, приказываю: Всем разойтись,
Затаиться! Покудова..
Отобранным мною – удалиться
С моим отрядом..
Жизнь паскудова! Отныне, по-любому,
Кончилась! – Потому как, восстали! –
Насмерть упереться – лучше подыхания!
«Упёртая» к ветру осина –
Крепче дуба бывает! Красная хания –
Нас со свету сживает, как осень зелёный цвет!
Крепко ж (в разлуку) запомните:
В огне брода нет!


Старик

Много повидал я  скорби
На своём веку!
На рубцах рубаху горбит
Ветер.. Навлеку,
Видно, гнев твоих бездонных,
Чёрно-огненных глазищ
На седую головеньку,
Но скажу: «Ломаешь Стеньку!
Да Емельку! …А ноздрищ
Окровавленных ошмётки?!
А наполненные глотки
Раскалённым добела
Свежа сваренным свинцом?!
Лягут крытые венцом
Окровавленным, терновым –
Тыщи тысяч хрестиян!
Так?! – Антонов..Емельян!


Антонов

Это ты к месту, отче,  – вспомнил об Емельяне..
Многим, и скоро очень, с пулей в башке в бурьяне,
Угомонив сердечко, ночь напролёт валяться..
Конь тряханет уздечкой, не отворотит взглядца

От боевого друга, что за людей, в бурьяне..
Это ты к месту, старче, вспомнил об Емельяне.

Это ты о соломе, как о венце терновом? –
Жгут нас в родимом доме! – Заполыхали снова,
Запертые в амбарах бабы и ребятишки!
Кликнули лозунг «баре»: «Голод! Отдай излишки!»

Тыщам – ничто не нужно! Уже лежат в бурьяне..
Это ты к месту, старче, вспомнил об Емельяне!


2.
Мятежной зимою


Токмаков

Я, Степаныч, напластался, знаешь сам..
Трое суток уходили от погони,
Кровь разбрызгивали всадники и кони
По заснеженному полю и лесам.

На Великой было тяжко, да не в дрожь:
Беспощадства не припомню я такого,
Австриякам – дёру! С боя штыкового,
С песней топала винтовочная рожь!

То ли молодость своё тогда брала,
То ль война была какая-то другая?
И в Гражданскую атаки Улагая –
Восхищали, как паренье крыл орла!

А сейчас, Степаныч, бойня и резня.
Что творят с народом «кожаные» твари!
Пол села, вчерась, прилюдно расстреляли!
Ты прости, что плачу.. Ты прости меня.



Антонов


Что ты, Петя, успокойся, бог с тобой, –
Всей душою и всем сердцем вместе, друже!
Честным душам – На земле – погостов вой,
Слышишь, ветер кашлем бухает, простужен?

Чуешь, Петя, как застуживает ночь
Всю продрогшую мечту о счастье, хлебе;
Честным душам, просто, некому помочь,
Кроме месяца, сияющего в небе.

Не за счастье – за поруганную честь,
За сожжённых ребятишек, да с отчаянья! –
Мы творим с тобою праведную месть,
Перепутав смелость с милостью нечаянно.

Я скажу тебе, что горе всех доймёт:
Свора бешеных собак волчится, скалит
Оклыкованные пасти – гниль и гнёт,
Вот две разных стороны одной медали!

-Что ты, Петя, не тужи, не хмурь бровей,
Не последним погибать нам, лучше с песней!
Честным душам – белобрысый вьюговей –
Всё страшнее, всё нежнее, всё чудесней, –

Обмораживает кровотоки вен!
Ох, успеть бы повернуться взглядом к дому,
Бой последний примем, жизнюшки взамен!
Честным душам – не бывает по-другому…



3.

Доносится песня, которую поют конные повстанцы в походном строю :


Эх, нету меня здеся, нету меня тута,
У берёз тончавых попрошу приюта!
Забирайте, братцы, всё, что нажил телом,
Я родился в красном, помираю в белом.

Что ж сидите люди по углам да норам?
Вожжи мы отдали – сволочам да ворам!
Где же справедливость? Господи, прости мя!
Что от нас осталось? – слёзы,  голь, да имя.

Мы горбили справно, верили что будет:
Солнце – православным, а луна – на блюде!
Кони,  мои кони! Отпущу на волю!
Лики на иконе – я слезой отмою.

Нонче помолился, помолился богу,
Больше не прошу я у него подмогу!
Поклонился птицам голоса сорвавшим –
В полуношных песнях по безвинно павшим.

Эх, нету меня здеся, нету меня тута,
Нету честным душам  на земле приюта!
Забирайте, братцы, всё, что нажил телом,
Много крови красной да на свете белом.


4.
В «пробандиченной» Жердёвке


Шубин

Эй, красные конники!
Чего понурые?
Иль жалко села их стало?!
И тучи-то..бандитские, хмурые.
Поубивать их всех, мало!
Одни печки да головёшки, мол? –
Выше башку держи, комсомол!
А как они в Рассказово:
Всех коммунистов по квартирам –
Вырезали! Разово!
Вот, глядите, видите какой:
-А ну, морда кулацкая, сказывай,
Где прячешь хлеб? – Рекой
Крови залью уцелевшие избёнки,
Сиротами останутся ребятенки,
Коли посмеешь, бандит,
Соврать иль отмолчаться!
Говори, паскуда,
Куда антоновцы мчатся!?
Ты по роже своей кровищу-то
Не размазывай, не размазывай! –
У-у! Убить тебя, гада, мало!
-А ну, морда кулацкая, сказывай!
-Ребята, конники!
Кто пойдёт бандитов расстреливать?...
-Ну, навоспитывали вас ..конников.. тут!
Ёрка! Жуков! Твои..герои..
На Начальника Особотдела… кладут!


Жуков

Сам пойду!
И вот, вы, четверо, шагом марш!
А то ить, не дай бог, выживут мужики-то,
Дак, за баб своих, которых вы..
Вобщем, сделают из вас – фарш!
Лучше вы сделайте из них сито!


Шубин

То-то же!
Вырыть яму, сажать лицом туда,
На край, руки связать им!
Спровадите в «крестьянский рай»,
Придёте ко мне – за другим…

Давай же, Ёрка, едрёна вошь,
Служи – справно и лихо!
До командарма дорастёшь!
(как до вымени – зайчиха)…

-Ну что, бандюга, будешь говорить?!


Крестьянин

Скажу тебе:
Ты – хуже басурмана! –
Глиста! Нутряк, безжалостно
Сжирающий кишки коров и коз!
Тебе – всю жизнь нужна будет охрана! –
На твой награбленный обоз.
Ты – вонь болотная!
Смердеть – твоя охота!
Таким как ты – достанется земля,
И жизнь.. Стреляй в меня, сволота!
Стреляй, уродище!
Бог сам с тобой ..
Сквитается, посля.


Шубин

На! Получай!..
Тащите эту падаль!
Ко рву!
Я сам его в расход пущу.
Но прежде, чем начнёт он падать..
В кровях жены его – его башку
П р о п о л о щ у!



5.
Солнечным весенним вечером


Дмитрий

Давеча вернулись журавли!
Сели, плавно взмахивая небом,
На ладонь зари..Мы не смогли
Уберечь России..Шурка! Мне бы...

Мне бы крылья да курлывый вскрик,
Стал бы журавлём я поднебесным!
Может, Шурка, прав был тот старик?
Может зря мы? Пусть лугам окрестным

Всё бы довелось перетерпеть,
Сколько честных жили бы поныне!
Вот весна, но хочется мне спеть
Песню, от которой кровь застынет..

Знаю, Шурка, это неспроста…
Совесть гложет, али ноют кости?
Нет России! Есть лишь те места,
Где прикладом в дверь заходят гости...

Будто едем задом наперёд...
Нет России! Память расстреляли!
И последний совестный народ
Мы с тобою насмерть растеряли…

Давеча вернулись журавли,
Сели в плавнях, в водяные блюдца.
Птицы так касаются земли,
Люди не умеют - разобьются.



Антонов

Ты же знаешь, Митя,
Сколько сил я отдал борьбе
За волю крестьянства!
Скрёб ногтями (на каторге)
Об каменные породы,
И бурлило во мне – смутьянство! –
Не за-ради себя! – Жил..
Русские душою –  мне ближние!
Крестьянству служил..
А сатрапам – глаза булыжные
И ненависть, и гнев был лютый…
Плесни-ка мне…
Да, слушай очень внимательно,
Очень внимательно слушай –
С этой минуты…

 -----------------------------------------
Грабанул я когда-то вагон с деньгами,
Себе – ни копейки! – Как перед богом!
Исходил Рассею – слезами, ногами..
Изъелозил,
Левым и правым боком!
----------------------------------------
Знаешь, как встречал меня Тамбов
Весною Семнадцатого? – Как героя!
Прямиком был –
 Из Шлиссельбургского склепа;
Рукоплескал мне весь состав
Тогдашнего Совдепа!
Знаешь, как громыхнули «ура»,
Когда взмахнул распиленными кандалами!
Кажется всё было – только вчера…
Кажется всё это было не с нами…
Налей-ка мне ещё..

---------------------------------------------
Так вот, Митя,
Приметил я (и уже давно)
И у эсеров, и у большевиков,
И у многих-многих людей на свете  –
Ярь эту..эту жуткую, блевотную,
Завистливую и беспощадную пелену –
На взгляде…На любом вопросе
И на любом ответе!
Приметил я, –
И как будто испил омута тёмноокую,
Скуластую, ледяную воду!
У завистников – солнце харкает кровью!
Солнце им – кровью светит!
И они эти кровавые лучи
Разбрасывают по всей округе!
Беспощадное «замолчи!», подобно
Злой, занудливой вьюге –
Обволакивает, вымораживает,
Выносит вердикт –  лучшему
Что есть на свете!
Завистливая бездарность –
Беспощадно вредит
Теряющей совесть планете!

----------------------------------------------
Не-ет! Ни за хлебом приходит 
Негодяев кодла!
Им надо, чтобы всё было серым
Как они сами! Чтобы всё было – подлым!
Им до зарезу надо остановить 
Се’рдца бьющесть –
У всех тех, кому они завидуют люто!
Но отнять у родника – льющесть,
Отнять у летящей птицы летящесть  –
Нельзя! – Выстрелом в сердце:
Можно сбросить с неба,
Можно награбить хлеба,
Но стать «летящими» как птицы –
Никто из бездарей не может!
Вот и бесится чернь, вот и гложет! –
Лучшие сердца,   
Завидующий им люто,
Новоиспечённый, многоликий,
Отбрасывающий, как телега грязь с колёс,
Липкие, серые, блёклые блики –
Палач, сотворяющий боль и плач,
Новоявленный хозяин жизни –
Всем, не захотевшим аристократов,
Пожалуйте, получите,
в кожанке, да будёновке набекрень,
гроза городов и деревень,
у коего меж расстрелами – минута,
Гражданин Совдепии – Скуратов Малюта!

------------------------------------------------
Ты, вот, задаёшь вопрос:
Правы ли мы, поведя людей на смерть?

Внимай! Слушай!
Ветра весеннего круговерть!

Мы, как ветер,
Израненный ветер,
Сложивший голову за всё на свете!

Мчит ветер, с разбегу натыкается :
На сонливую морозность снега в яругах;
На растопыренные мокрые ветки,
Ещё помышляющие о вьюгах.

Мчит ветер, врезается :
В стылую сырость весенней ночи,
В ознобы первоутренних светаний,

Мчит, ветер! Будто знает что-то, –  Очень! –
О ненапрасности  метаний,
                О неоглядности мечтаний!
Но, в конце-концов…
Стихает…смертельно..
Смолкает обессилено в укромной затени.

Пропадает пропадом…
Под конским нещадным топотом…

Но такая свежесть!
Такая волна воздуха! – навстречу и посреди,
Выхаркивающего постылость воронья!
Такая взбудораженность! –  встречает солнце, гляди!
Это ветер напоминает: Вот-де, он я!

Мы, как ветер,
Отчаянный ветер,
Размозживший себя обо всё на свете!

Митя, прости, устал, ночь клонит башку ко сну..
Ужель опять мне рыканье пулемётов
И лай винтовок приснится?
Помни! Не солнце – ветер начинает весну,
Одно и тоже «эм»  –
Начинает «мятежные» и «мёртвые» лица…

Дмитрий

Поспи, брат!
Пусть приснятся тебе:
Русское полюшко да весёлый свет!
Будем держаться! Будем сражаться!
Ты же сам говорил:
                В огне брода нет.




Часть 2

Прощание славянки.


1.
Продотрядовцы увозят из сожженной дотла деревни  уцелевших детей.

Братик с сестрёнкой поют,
несмотря на строгий окрик возницы:

***

Забурлили кровушки красного заката!
Рёвушки-коровушки заперты куда-то.
О землицу плотную все копыта стёрли,
К вечеру голодною смертию помёрли.

Заревел пожарище  бабьим голосищем!
Где стоял амбарище – мамку с тятькой ищем.
Ветер всхлипнулся из тьмы, заревел медведем!
Дядь, а дядь, куда же мы на телеге едем?


2.

Предательски треснула ветка…


Матюхин

Мы скачем день-денской!
Подушки вместо сёдел,
Мы сапогами рвём
Верёвки-стремена!
И льётся кровь рекой…
К груди – убитых, всё-де…
Сходя с ума, ревмя ревём,
Довскрикнув имена!

Мы скачем – день и ночь!
И вглатываем в глотки
Пыль, смрад бинтов и вонь
Застрявших в теле пуль!
Раздрыскиваем вклочь
Рубахи и обмотки.
И валит нас убитый конь
Под ноги липких бурь!

Мы скачем по родной,
Заплаканной сторонке!
Разрывы за спиной –
Снарядов, пуль и гроз!
Мы скачем по одной,
На всех нам, похоронке –
По жирной чёрной пахоте
Страданий и угроз!

Мы скачем – нету сил! –
Не сдюжить эту темень,
Решившую нас сжить
Всех, со свету свести!
Мы скачем – свет не мил
И рады встрече с теми,
Кого прислал нам Дон, Господь,
Попутчиком в пути!

Мы завтра грянем вс –
С удвоенною силой!
И выгоним из сёл
Шпану и палачей!
Поскачем по росе,
Спасибо, Эго, милый,
За хлопцев, с кем нас нынче свёл,
За теплоту речей!


Эго (вслух)

Миша! Поклон, –
На добром слове!
Ивану – от меня привет!
Так значит, будем наготове,
И вместе выступим, чуть свет…


Эго (мысленно)

О, господи,
Да что же, что же, что же, что же это?!!
Полинушка! Дочурки!
Не могу!!
Убьют ведь всю полтысячу, с рассветом!
Не сдюжу я,
Не сдюжу! Закричу!

Кровинушки мои...
……………………………………………….
Ночь в глаза, как ртуть... С порога:
Поля, чекисты обещали мне,
Обещали вас не трогать!
Вон уж тени ходуном в окне..

Месяца серп, как ятаган..
Махорки дым – в ноздрищи, едко..
Споткнулся.. Треск…В спину наган..
Предательски треснула ветка.



3.

Прощай, Анастасия!


Токмаков (его история любви и смерти)

Анастасия, Анаcтасия,
Мне приглянулась насмерть Россия!
Вынес её на руках из вагона:
-Кто вы? Откуда?
-Ссыльные..С Дона.

Анастасия, Анастасия,
Льнёт, чуть живая, к сердцу Россия!
Я загляделся..плачу, ликую…
-Тиф..Умирает..
-Мне бы такую…

Анастасия, Анастасия,
Радует грустью песен Россия!
Батюшка в церкви: «Дети, отныне..»
-Счастлива? – Очень!
-Ты? – И в помине!

Анастасия, Анастасия,
С песней в обнимку гибнет Россия!
С воем прижалась, словно бы зная..
 -Гибну, Петруша!
 -Что ты, родная?!

 Анастасия, Анастасия,
С неба на землю льётся Россия!
Сыплет дождями: слёзы да плачи...
-Все мы погибнем?
-Как же иначе…


4.

В полевом концлагере в городской черте Тамбова


Даша (Тамбовская)
(сошедшая с ума от горя)

Тыщи-то, Тыщи-то, Тыщи!
Пригнали да проволкой спутали
А пули латышские рыщут..
Мадьяры слова-то всё путали..

И некуда пасть слезищи..
Детишек в платочки-то кутали!
Тыщи-то, Тыщи-то, Тыщи…
Ночь, али день, али утро ли?

Чуть: Тронулись, Тронулась, Тронулся, –
И сразу палят, убиваючи..
Качаю, Качаю, Дотронуся, –
И так засыпаю, качаючи…

Проснулася, люди-то, плачути,
Бросают мне хлебушек: Дашенька!
Поешь, мол, оставь, мол, ребёночка,
Приляг, мол, голубушка, пташенька…


5.

Последний бой на окраине села Нижний Шибряй


Антонов

Митя! Бери людей,
Уходите!
Это приказ!
А я..этих, наглых бл…дей,
Свинцом накормлю, взавяз!


Дмитрий

Братишка!
Да, бог с тобой!
Не бросим тебя, ни в жисть!
Вон, слева, гляди, рябой..крадётся..
Шурка! Держись!


Антонов

Ну, сволочи,
Храбрые, есть?
Иль с бабами вы, храбрецы?!
За Русь!
За народ!
За честь!
Примите, свинчатой пыльцы!
Митя!
Ленту меняй!
Кипит от натуг пулемёт..
Ну, на себя пеняй
Кожанно-польтный сброд!

Впёрёд, мужики, ур-ра!
Митя! Давай за мной!
Сами всему виной..
Рано ещё ..у м и р а…



Послесловие


В ночь обстрела Тамбовских лесов химическими снарядами:


***

Луна была высокая, далёкая.
В седой туман – пал мёртвый соловей.
Болотный сумрак, охая да клёкая,
Шатался средь затравленных ветвей.

Всхрипела ночь, заплакав, звёзды выронив,
Ополоумела от ядов мгла!
Родимая земля, всю душу выроднив,
Спастись от удушенья не смогла.

Луна была высокая, далёкая.
В седой туман пал мёртвый соловей.
Щемящий ужас, охая да клёкая,
Шатался средь отравленных ветвей…



Вместо эпилога


***

Анастасия, Анастасия,
С неба на землю льётся Россия!
Сыплет дождями слёзы на плачи..
-Вы все погибли?
-Как же иначе…



© Copyright: Вадим Шарыгин, 2010
Свидетельство о публикации №110101505847 

Песчаные дюны
Вдруг, Лермонтов... На строку Лермонтова.
Вдруг, Лермонтов...

Убийцы жребий раздают.
Тень от мечты окостенела.
Вдруг, в небо падает салют,
Тяжёлый взмах ресниц и Бэла

С глазами полными такой
Возлюбленной печали, встала
Над сонной в сумерках рекой.
И плаха, в виде пьедестала,

Обильной солью отдаёт.
Белеет парус у порога...
Высокой пропасти полёт.
Вдруг, ливень бешено потрогал

Ресницами прикрытый взгляд.
Краснели струи, уходили
В расщелины, во всё подряд,
Мечты стекли в чертог идиллий.

Валялись руки. Проживал
Смерть, сердце кровью обливая.
Минут последних перевал
И чувств мелодия живая...

И жив Мартынов. До сих пор.
Вдруг, легион! Они повсюду.
И ветр, сошедший с дальних гор,
И стол с не тронутой посудой,

И сомкнутость молчанья уст,
И сон, чтоб не отверзлись очи...
И никого вокруг... И пуст,
До капли крови, ливень ночи!

© Copyright: Вадим Шарыгин, 2022
Свидетельство о публикации №122040405048 

----------------------------
На строку Лермонтова
«Дрожащие огни печальных деревень»


Глаза бездомные, бездонные, как омут,
В котором н е р е и д ы, м и р и а д ы звёзд.
Прильнёт ли звук к молчанию какому,
Как только высвободит голос вешний дрозд?

Лицо под тяжестью : гримас, забрала, грима.
Затерянная в рыхлой снежности стезя
Души, дождём пронизанной, необорима
Печаль и сделать ничего уже нельзя.

И снятся чёрные от века избы, да иконы,
И ель на взгорке с шапкой снега набекрень,
И сердце кровью омывает вид исконный –
Дрожащие огни печальных деревень.

2014, 2022

© Copyright: Вадим Шарыгин, 2014
Свидетельство о публикации №114100300707 


Песчаные дюны
«Понять пространства внутренний избыток»
                                              Осип Мандельштам

                1.

Люблю ненасытное слово,
С разбитою в кровь головой,
Упавшее, вставшее снова,
Взошедшее в вечность Москвой.
И крохотный запах жасмина
Чтоб полз милым псом во дворе...
Люблю я в стихах — гражданина,
И преданность снов детворе!

                  2.

Люблю Графской пристани хмурый,
Ноябрьский прощальный денёк.
Пусть Врангель на сходнях, понурый,
Взяв честь свою под козырёк,
Мне вкрикнет в шинель удалую — 
Вернёмся — в Россию и в Крым!
А после... — наганом балую,
Оставшись навек молодым.

                   3.

Зачерпывай воздух в ладони,
Горсть к горсти, швыряй в паруса!
Пусть штиль, путь замедленно тонет
Солёная гладь в небеса;
Так волком выть, волоком, нудно
Влачить жизнь?  — на веслах тяни
Руками кровящими —  судно
В далёкие лучшие дни!


                    4.

Смыканье смычка с конской гривой:
Елозь и касайся волос,
Да так, чтобы воздух игривый,
Вдруг, Моцарта вслух преподнёс!
Где были те звуки доселе?
А там же, где души, листва!
Мы в бричку всемирную сели — 
В Форд-Ноксе, а слезли — Литва!

                     5.

Так всё настойчивей, шершавыми шарфами
Из тишины глубокой доносясь,
Жизнь вековая, выкупав в шафране,
Свои страницы, высветила вязь — 
Магометанскую, похожую на мысли:
Извивы слитные о тайнах бытия...
Со-бытия' души дождём повисли,
Склонился век, как мальчик для битья.

                       6.

Ответь мне, Господь Всемогущий,
Доколе все боли Земли?
И долго румянились кущи — 
В ответ; и метели мели...
Дождём убаюкивал мелким
Неспешный в словах вечерок,
И персик лежал на тарелке,
Не вызревший, видимо, в срок.

                       7.

Всё соткано. Нервы — волокна,
Волосья незримых костров :
Заря заглянувшая в окна,
Вязанка берёзовых дров;
Стригущая ласточка, алый,
Как парус в рассвет ветерок...
Всесветные всё Тадж-Махалы.
Вдоль жизни. И поперёк.


                      8.

Прихлынуло. Со старых фотографий:
Шум света, подносимые ко рту
Кубинские дымки и облик графа
У нищего в Кейптаунском порту;
Скрип ног, пошла гулять губерня,
В злом кабаке октябрьской Твери;
Ход стройных стрелок колокольни Берна...
Земля просторна, что ни говори!

                        9.

Бечевник. Грузными шагами берег бродит
По утренней просолнечной воде.
Тень о'блака, как бы нащупывает броды...
Нет никого, лишь счастье. И нигде,
В лимонный миг, так не плывут, по-детски
Мотая хвостиками тихие мальки,
Как в этой, вечно вырезанной нэцкэ,
Из изумрудной плотности Оки!

                       10.

Остывшие вскинуты кубки,
Столкнулись, чуть звякнув, бока!
Взмывайте, как в небо голубки,
Мечтами; из даль-далека!
Дерзайте, вскипайте, дерзите — 
Любому, кто сузит ваш срок!
В Москве, в Петрограде, в Тельзите
Ищите величие строк!

                          11.

Величие в том, чтобы в малом
Огромность сыскать и пройти
По жизни, да с песней; финалом
Пусть станет улыбка в пути!
И в мареве, очи смыкая,
Губами одними, но смог
Бы вымолвить: Радость какая
От пройденных сердцем дорог!*

---------------------------------

*Из цикла Диалоги с поэтами Серебряного века

© Copyright: Вадим Шарыгин, 2014
Свидетельство о публикации №114071000372 
Восьмистрочия

«Понять пространства внутренний избыток»
                                              Осип Мандельштам

                1.

Люблю ненасытное слово,
С разбитою в кровь головой,
Упавшее, вставшее снова,
Взошедшее в вечность Москвой.
И крохотный запах жасмина
Чтоб полз милым псом во дворе...
Люблю я в стихах — гражданина,
И преданность снов детворе!

                  2.

Люблю Графской пристани хмурый,
Ноябрьский прощальный денёк.
Пусть Врангель на сходнях, понурый,
Взяв честь свою под козырёк,
Мне вкрикнет в шинель удалую — 
Вернёмся — в Россию и в Крым!
А после... — наганом балую,
Оставшись навек молодым.

                   3.

Зачерпывай воздух в ладони,
Горсть к горсти, швыряй в паруса!
Пусть штиль, путь замедленно тонет
Солёная гладь в небеса;
Так волком выть, волоком, нудно
Влачить жизнь?  — на веслах тяни
Руками кровящими —  судно
В далёкие лучшие дни!


                    4.

Смыканье смычка с конской гривой:
Елозь и касайся волос,
Да так, чтобы воздух игривый,
Вдруг, Моцарта вслух преподнёс!
Где были те звуки доселе?
А там же, где души, листва!
Мы в бричку всемирную сели — 
В Форд-Ноксе, а слезли — Литва!

                     5.

Так всё настойчивей, шершавыми шарфами
Из тишины глубокой доносясь,
Жизнь вековая, выкупав в шафране,
Свои страницы, высветила вязь — 
Магометанскую, похожую на мысли:
Извивы слитные о тайнах бытия...
Со-бытия' души дождём повисли,
Склонился век, как мальчик для битья.

                       6.

Ответь мне, Господь Всемогущий,
Доколе все боли Земли?
И долго румянились кущи — 
В ответ; и метели мели...
Дождём убаюкивал мелким
Неспешный в словах вечерок,
И персик лежал на тарелке,
Не вызревший, видимо, в срок.

                       7.

Всё соткано. Нервы — волокна,
Волосья незримых костров :
Заря заглянувшая в окна,
Вязанка берёзовых дров;
Стригущая ласточка, алый,
Как парус в рассвет ветерок...
Всесветные всё Тадж-Махалы.
Вдоль жизни. И поперёк.


                      8.

Прихлынуло. Со старых фотографий:
Шум света, подносимые ко рту
Кубинские дымки и облик графа
У нищего в Кейптаунском порту;
Скрип ног, пошла гулять губерня,
В злом кабаке октябрьской Твери;
Ход стройных стрелок колокольни Берна...
Земля просторна, что ни говори!

                        9.

Бечевник. Грузными шагами берег бродит
По утренней просолнечной воде.
Тень о'блака, как бы нащупывает броды...
Нет никого, лишь счастье. И нигде,
В лимонный миг, так не плывут, по-детски
Мотая хвостиками тихие мальки,
Как в этой, вечно вырезанной нэцкэ,
Из изумрудной плотности Оки!

                       10.

Остывшие вскинуты кубки,
Столкнулись, чуть звякнув, бока!
Взмывайте, как в небо голубки,
Мечтами; из даль-далека!
Дерзайте, вскипайте, дерзите — 
Любому, кто сузит ваш срок!
В Москве, в Петрограде, в Тильзите
Ищите величие строк!

                          11.

Величие в том, чтобы в малом
Огромность сыскать и пройти
По жизни, да с песней; финалом
Пусть станет улыбка в пути!
И в мареве, очи смыкая,
Губами одними, но смог
Бы вымолвить: Радость какая
От пройденных сердцем дорог!*

---------------------------------

*Из цикла Диалоги с поэтами Серебряного века

© Copyright: Вадим Шарыгин, 2014
Свидетельство о публикации №114071000372 

Песчаные дюны
5.

На всю ширину осязанья и слуха :
        И справа налево,
           И слева направо,

То слышится громко, то ластится глухо —
К безбрежному чувству морская приправа.
 
Раздавленный грохотом грохот — раскаты :
Вдоль линии моря и мора людского!
Миг счастья звенящей подковой подкован,
И высится краткая тайна Сократа.

Светящийся танец — цикады сквозь иглы :
Взволнованный воздух смычками взъерошен.
И пьянствует ветр в олеандрах, пониклый.
И мысли, и чувства — о сочно-хорошем!

О самом,
Как не'когда прежде,
Влекущем :

     Шумеры шумели,
             Шалели шаманы.

И шаркали с шармом подошвы столетий.
Морские раскинулись маркие кущи.
Монтекки подкрадывались к Капулетти.

Зашоренных шумом прибоя спросите
И вам не ответят — здесь море Господне...

Корсары,
   Тень Корсики,
     Скорбь, как в корсете...

Разлука расквашенных судеб на сходне.

Восторга исторгнуто торжище, славен
Безадресный путь чернобровой лазори.
В бездонную память безудержно свален
Уклончивый берег — угрюмых позорит.

Лавируя парусом, взгляд за кормою.
      От мрака до кармы,
           От горна до корма.

Я морем открытым открытку омою!
На знамени штиля — геральдика шторма.

Мы допьяна вскормлены грудью Эллады...
На всю ширь желанья вернуться, бросая
Монеты и взгляды, в баллады бы надо
Ввернуться! Негромко по кромке, босая,

Уходит мечта, тает в дымке романа.
Замешкались чайки в разгаре начала.
И бледные плещутся в море румяна.
О чём же глубокая даль промолчала
8.

Мы вернулись.
Но можно ли звукам,
Любовно покинувшим струны,
Сорвавшимся пламенно в пропасть чужбины,
Добытым ладонью из недр раскалённого чувства — 
Вернуться, домой воротиться?

Летят и летят, листая крылатое небо, летят потерпевшие птицы...

Мы просто откроем знакомую дверь — 
В пространство безмерно пространных романсов, 
Безмолвно забытых имён, бесславно исхоженных взглядом
Античных надежд и фасонных фасадов,
В усталую стойкость снесённых под утро огней.

И только глубокою тихою ночью
Мне звёздная верность, их дальняя близость видней...

Мы вернулись из сказки, из спящего сна!
Вновь проснулись на плоскости грузно бегущих за счастьем людей.
Шум сонного моря разбился об каменный натиск ступеней, истёртых шажками
Тяжёлых, как  шрифт похоронок, шеренг.

Мы снова — на родине нашей, в стране, 
Уместившейся в скромной шкатулке с цветком, 
С застывшим мгновением брошенных по' ветру встреч...

Мы снова одни,
Процветаем в предместьях забытых времён,
Продолжаем — друг друга
И жизнь, что осталась одна — 
Беззаветно беречь.

© Copyright: Вадим Шарыгин, 2018
Свидетельство о публикации №118071508075 
Море неба.

5.

На всю ширину осязанья и слуха :
        И справа налево,
           И слева направо,

То слышится громко, то ластится глухо —
К безбрежному чувству морская приправа.
 
Раздавленный грохотом грохот — раскаты :
Вдоль линии моря и мора людского!
Миг счастья звенящей подковой подкован,
И высится краткая тайна Сократа.

Светящийся танец — цикады сквозь иглы :
Взволнованный воздух смычками взъерошен.
И пьянствует ветр в олеандрах, пониклый.
И мысли, и чувства — о сочно-хорошем!

О самом,
Как не'когда прежде,
Влекущем :

     Шумеры шумели,
             Шалели шаманы.

И шаркали с шармом подошвы столетий.
Морские раскинулись маркие кущи.
Монтекки подкрадывались к Капулетти.

Зашоренных шумом прибоя спросите
И вам не ответят — здесь море Господне...

Корсары,
   Тень Корсики,
     Скорбь, как в корсете...

Разлука расквашенных судеб на сходне.

Восторга исторгнуто торжище, славен
Безадресный путь чернобровой лазори.
В бездонную память безудержно свален
Уклончивый берег — угрюмых позорит.

Лавируя парусом, взгляд за кормою.
      От мрака до кармы,
           От горна до корма.

Я морем открытым открытку омою!
На знамени штиля — геральдика шторма.

Мы допьяна вскормлены грудью Эллады...
На всю ширь желанья вернуться, бросая
Монеты и взгляды, в баллады бы надо
Ввернуться! Негромко по кромке, босая,

Уходит мечта, тает в дымке романа.
Замешкались чайки в разгаре начала.
И бледные плещутся в море румяна.
О чём же глубокая даль промолчала
8.

Мы вернулись.
Но можно ли звукам,
Любовно покинувшим струны,
Сорвавшимся пламенно в пропасть чужбины,
Добытым ладонью из недр раскалённого чувства — 
Вернуться, домой воротиться?

Летят и летят, листая крылатое небо, летят потерпевшие птицы...

Мы просто откроем знакомую дверь — 
В пространство безмерно пространных романсов, 
Безмолвно забытых имён, бесславно исхоженных взглядом
Античных надежд и фасонных фасадов,
В усталую стойкость снесённых под утро огней.

И только глубокою тихою ночью
Мне звёздная верность, их дальняя близость видней...

Мы вернулись из сказки, из спящего сна!
Вновь проснулись на плоскости грузно бегущих за счастьем людей.
Шум сонного моря разбился об каменный натиск ступеней, истёртых шажками
Тяжёлых, как  шрифт похоронок, шеренг.

Мы снова — на родине нашей, в стране, 
Уместившейся в скромной шкатулке с цветком, 
С застывшим мгновением брошенных по' ветру встреч...

Мы снова одни,
Процветаем в предместьях забытых времён,
Продолжаем — друг друга
И жизнь, что осталась одна — 
Беззаветно беречь.

© Copyright: Вадим Шарыгин, 2018
Свидетельство о публикации №118071508075 

Песчаные дюны
«Речь выталкивает поэта в те сферы, приблизится к которым он был бы иначе не в состоянии, независимо от степени душевной, психологической концентрации, на которую он может быть способен вне стихописания. И происходит это выталкивание со стремительностью необычайной: со скоростью звука,  — высшей, нежели та, что даётся воображением и опытом... Стихотворение — любое — есть реальность не менее значительная, чем реальность данная в пространстве и во времени. Более того, наличие конкретной, физической реальности, как правило, исключает потребность в стихотворении. Поводом к стихотворению обычно является не реальность, а нереальность... Поэт — это тот, для кого всякое слово не конец, а начало мысли...»
                                                                                                                             
                                                                                                                                                   Иосиф Бродский 


                              «Wir vermehren es nicht, wohin wir uns werfen»
                                                  Райнер Мария Рильке (Из элегии, посвящённой Марине Цветаевой)

                               «Жизнь и смерть давно беру в кавычки, 
                                Как заведомо пустые сплёты»
                                                 Марина Цветаева («Новогоднее»)
         
1.

И делается шрам души саднящим...
И деревца, окутанные взглядом нищим, 
Так длинно делают сад нашим.

Бездонные, как ночь, глаза — 
Сквозь нас, из полуобморочной веток глубины...
И в них : прослывший детским, шелест бригантин;
Проснувшийся в тонах просодии покой и непроглядный блеск
Заполонивших сумерки картин...

Лишь, охраняя пыл взошедших звёзд, висит в ночи,
Когда-то выпавший из яблони преклонной, как из руки письмо,
Бери его, влеки, влачи, — осунувшихся веток смысл :
Вдыхаемый всей грудью и окутавший видения — столетний дым.

Совсем седым осенний лист почудится, осины лист — 
Теряет, год за годом, век за веком — высоту, летит в окне.
Душа забытая и в забытьи — лежит в огне.
Бой сердца част. Час счастья чист.


2.

                                            
Безымянного взмаха ещё не случилось — жизнь немотой обойдена.
Не смыкает над вырванным жемчугом створки взломленная мидия.
И разорванная нить ещё не остановившегося веретена,
И подостланная под ноги факиру домотканая Индия;

И исчерпанное ковшом дно купола над глазами, кои слёз полны,
И распахнутая бабочка, приколотая к плоскости родины;
Иссечённые временем лица, иссякаемое  сиянье луны — 
Выразительным, но ничего не выражающим взглядом пройдены.

Безымянная уединённость, твои гонги и стогны ещё не мертвы.
Окровавлено виснут звёзды — секирами над аристократами!
Добросовестными руками скрученные, засохшие груды ботвы — 
На безудержных нивах суде'б. И затихли накрытыми

Простынями морозными — сколько их, сколько их, брошенных в смертный покой!
...Этой ночью в саду: поцелованный воздух, объята околица
Тихим пламенем звёзд... Эту мёртвую девочку с куклой в руке успокой — 
Отлетевшую душу. Молчанье сосновыми иглами колется...


3.
                             

Неподвижная музыка там,
Где закончилось лето цветов и где слышен
Шелест шествия рукава 
Вдоль, источающей слёзы, немощи старца.
Вглубь доносится сок под корой — 
Всплесков нет, лишь упавшая молодость выцветших вишен — 
На рассветной земле. Это всё что осталось и, может статься,

Над беззвучною музыкой — крылья летят
Перелётных страниц — странниц строгих.
И глазами исхожены строки. Затих опрокинутый омут.
С беззаветной улыбкой под красным бинтом Бог цветов — обивает пороги!
И окрепшие снасти души, словно, ставшие мачтами сосны,
Скрипят встречь штормам, ослепительно стонут.


4.

Ветви ветром обласканы.
Да, поющему сердцу — дорога!
Ночь, споткнувшись об лацканы,
Пригубив захмелевшего грога,

Улеглась, улетучила
Все боязни, все горести.
Огородного чучела
Не пугаются вскорости

Птицы лета, обласканы
Спящей милостью взгляда.
Ночь, споткнувшись «об лацканы»
Облаков, прочно рада — 

Просто быть, всякой, каждою,
На себя не похожею!
С утончённою жаждою,
С истончившейся кожею.


5.

Произрастающий в уединённости туманной жест
Розоватой ветки ранета германского
И отгремевшая русским дождём старорежимная жесть
Городской крыши, которую туман сковал — 

Об одном и том же поведывают, вслушайся и всмотрись!
Шум разбуженной крови. Кровли сумятица.
Тишина ступает по барабанным перепонкам, будто рысь.
Кочевой сумрак под напором звёзд пятится...

Чьи-то руки шарят по эпохам, ищут хлеба в темноте — 
Справедливости, есть ли она, не верится...
Высекайте из камня жизнь, небом захлебнитесь в тесноте,
Только бы не отринуть ветру от деревца!

Приподняв чёрное небо, каменные атланты не смогли
Удержать потолки в переулке брошенном.
Чья-то одинокая мать ворошит палкой в небе угли — 
Догорают звёзды, что же делать, что же нам

Спелые гроздья образов растоптать и гирлянды огней?!
- С высоты тихой ночи разглядеть: «Вот оно...».
Ничего вроде нет, впрочем, стала в саду бесед(к)а бледней.
Всё пространство, ковром на плече спит, смотано.


6.

Хотя бы только голосом,
Выкликающим имена из глухой тишины разлук,
Воспомнить — умирающую Марину над Райнером Мария Рильке, над Роной...
Кого-то опрокинул в бездну сердце, а кого-то не коснулся, даже не развлёк.
Поэты смертельно присутствуют в жизни, 
                Прикованы цепью к памяти народной!

Мой глас онемевший : сквозь дождливые слёзы окон, вскользь приютов одичалый тлен!
И будет это : остроконечный зов собора или остывшая в полночь флейта,
Молитвенный шёпот инока в сизых сумерках так и не поднявшегося с колен,
Или хромоногая пиратская песенка выдуманного наяву Флинта, —

Только бы не узнанным пролился плач, вином, а не кровью казался залит стол,
Виной м о е й — была признана потеря современниками вечного былого!
Хотя бы только голосом отлетающих в звёзды птиц остались подлунные столь,
Облетающие листвою сады — следы моего неугомонного слова.

Смертельно жившая на земле, 
В нас умолкшая родина, уместилась в саду,
В котором подают голоса стрижи, падают в землю странницы, павши ввысь, пели
Обетованные серафимы; в который из глубин сна по лестнице вверх сойду
И навек останусь слушать: 
              Потрескивание звёзд, молчание ветра, флейт трели.

-----


© Copyright: Вадим Шарыгин, 2018
Свидетельство о публикации №118090208121 
Обжигающие тайны. Отрывки из цикла

«Речь выталкивает поэта в те сферы, приблизится к которым он был бы иначе не в состоянии, независимо от степени душевной, психологической концентрации, на которую он может быть способен вне стихописания. И происходит это выталкивание со стремительностью необычайной: со скоростью звука,  — высшей, нежели та, что даётся воображением и опытом... Стихотворение — любое — есть реальность не менее значительная, чем реальность данная в пространстве и во времени. Более того, наличие конкретной, физической реальности, как правило, исключает потребность в стихотворении. Поводом к стихотворению обычно является не реальность, а нереальность... Поэт — это тот, для кого всякое слово не конец, а начало мысли...»
                                                                                                                             
                                                                                                                                                   Иосиф Бродский 


                              «Wir vermehren es nicht, wohin wir uns werfen»
                                                  Райнер Мария Рильке (Из элегии, посвящённой Марине Цветаевой)

                               «Жизнь и смерть давно беру в кавычки, 
                                Как заведомо пустые сплёты»
                                                 Марина Цветаева («Новогоднее»)
         
1.

И делается шрам души саднящим...
И деревца, окутанные взглядом нищим, 
Так длинно делают сад нашим.

Бездонные, как ночь, глаза — 
Сквозь нас, из полуобморочной веток глубины...
И в них : прослывший детским, шелест бригантин;
Проснувшийся в тонах просодии покой и непроглядный блеск
Заполонивших сумерки картин...

Лишь, охраняя пыл взошедших звёзд, висит в ночи,
Когда-то выпавший из яблони преклонной, как из руки письмо,
Бери его, влеки, влачи, — осунувшихся веток смысл :
Вдыхаемый всей грудью и окутавший видения — столетний дым.

Совсем седым осенний лист почудится, осины лист — 
Теряет, год за годом, век за веком — высоту, летит в окне.
Душа забытая и в забытьи — лежит в огне.
Бой сердца част. Час счастья чист.


2.

                                            
Безымянного взмаха ещё не случилось — жизнь немотой обойдена.
Не смыкает над вырванным жемчугом створки взломленная мидия.
И разорванная нить ещё не остановившегося веретена,
И подостланная под ноги факиру домотканая Индия;

И исчерпанное ковшом дно купола над глазами, кои слёз полны,
И распахнутая бабочка, приколотая к плоскости родины;
Иссечённые временем лица, иссякаемое  сиянье луны — 
Выразительным, но ничего не выражающим взглядом пройдены.

Безымянная уединённость, твои гонги и стогны ещё не мертвы.
Окровавлено виснут звёзды — секирами над аристократами!
Добросовестными руками скрученные, засохшие груды ботвы — 
На безудержных нивах суде'б. И затихли накрытыми

Простынями морозными — сколько их, сколько их, брошенных в смертный покой!
...Этой ночью в саду: поцелованный воздух, объята околица
Тихим пламенем звёзд... Эту мёртвую девочку с куклой в руке успокой — 
Отлетевшую душу. Молчанье сосновыми иглами колется...


3.
                             

Неподвижная музыка там,
Где закончилось лето цветов и где слышен
Шелест шествия рукава 
Вдоль, источающей слёзы, немощи старца.
Вглубь доносится сок под корой — 
Всплесков нет, лишь упавшая молодость выцветших вишен — 
На рассветной земле. Это всё что осталось и, может статься,

Над беззвучною музыкой — крылья летят
Перелётных страниц — странниц строгих.
И глазами исхожены строки. Затих опрокинутый омут.
С беззаветной улыбкой под красным бинтом Бог цветов — обивает пороги!
И окрепшие снасти души, словно, ставшие мачтами сосны,
Скрипят встречь штормам, ослепительно стонут.


4.

Ветви ветром обласканы.
Да, поющему сердцу — дорога!
Ночь, споткнувшись об лацканы,
Пригубив захмелевшего грога,

Улеглась, улетучила
Все боязни, все горести.
Огородного чучела
Не пугаются вскорости

Птицы лета, обласканы
Спящей милостью взгляда.
Ночь, споткнувшись «об лацканы»
Облаков, прочно рада — 

Просто быть, всякой, каждою,
На себя не похожею!
С утончённою жаждою,
С истончившейся кожею.


5.

Произрастающий в уединённости туманной жест
Розоватой ветки ранета германского
И отгремевшая русским дождём старорежимная жесть
Городской крыши, которую туман сковал — 

Об одном и том же поведывают, вслушайся и всмотрись!
Шум разбуженной крови. Кровли сумятица.
Тишина ступает по барабанным перепонкам, будто рысь.
Кочевой сумрак под напором звёзд пятится...

Чьи-то руки шарят по эпохам, ищут хлеба в темноте — 
Справедливости, есть ли она, не верится...
Высекайте из камня жизнь, небом захлебнитесь в тесноте,
Только бы не отринуть ветру от деревца!

Приподняв чёрное небо, каменные атланты не смогли
Удержать потолки в переулке брошенном.
Чья-то одинокая мать ворошит палкой в небе угли — 
Догорают звёзды, что же делать, что же нам

Спелые гроздья образов растоптать и гирлянды огней?!
- С высоты тихой ночи разглядеть: «Вот оно...».
Ничего вроде нет, впрочем, стала в саду бесед(к)а бледней.
Всё пространство, ковром на плече спит, смотано.


6.

Хотя бы только голосом,
Выкликающим имена из глухой тишины разлук,
Воспомнить — умирающую Марину над Райнером Мария Рильке, над Роной...
Кого-то опрокинул в бездну сердце, а кого-то не коснулся, даже не развлёк.
Поэты смертельно присутствуют в жизни, 
                Прикованы цепью к памяти народной!

Мой глас онемевший : сквозь дождливые слёзы окон, вскользь приютов одичалый тлен!
И будет это : остроконечный зов собора или остывшая в полночь флейта,
Молитвенный шёпот инока в сизых сумерках так и не поднявшегося с колен,
Или хромоногая пиратская песенка выдуманного наяву Флинта, —

Только бы не узнанным пролился плач, вином, а не кровью казался залит стол,
Виной м о е й — была признана потеря современниками вечного былого!
Хотя бы только голосом отлетающих в звёзды птиц остались подлунные столь,
Облетающие листвою сады — следы моего неугомонного слова.

Смертельно жившая на земле, 
В нас умолкшая родина, уместилась в саду,
В котором подают голоса стрижи, падают в землю странницы, павши ввысь, пели
Обетованные серафимы; в который из глубин сна по лестнице вверх сойду
И навек останусь слушать: 
              Потрескивание звёзд, молчание ветра, флейт трели.

-----


© Copyright: Вадим Шарыгин, 2018
Свидетельство о публикации №118090208121 

Песчаные дюны
Обряд, Отголоски, Огласка тайны, Скоропись духа, Ключ Иппокрены, Втуне, Навеяно Винсентом

Обряд

1. Мой стих 

Скитальчество ветров, пчелиный гул Псалтыри,
Полночной суверенности столбняк —
Любима тайнопись! Идти на все четыре,
Когда бы взор на всенощность иссяк.
 
 
Просыпан грохот канонад и колоннады
В дорических прическах… Адресат
Поэзии моей – вишнёвый сад, мне надо
Взойти в мир павших чувств – к груди прижат!
 
 
Прибегнувший к элегии, зарёй подстёгнут,
Монашески уединён и свят —
Мой стих: подлунные охаживает стогны,
Слезой с ресницы в путь-дорогу взят.
 
 
Сливаясь с шествием дождя, дождись былого,
Стяжавший славу слову, мой герой,
Стих, праздник нищих яств, где явствовать готова
Жизнь праздных строк, лоснится пир горой!
 
 
Всамделишный чуть брезжит мир – душе отрадно,
Купаясь в зареве, пропал, пропел.
Строка, Тесеем брошенная Ариадна,
В ней: горн к губам, в ней жук над льном корпел…
 
 
Зов, звук, закат – зачат в расплывчатом треченто:
– Венчается раб божий… – ожил свод
Представшей церковки, – обстиг сердца зачем-то
Престранный стих, в даль близкую зовёт.
 
2. Обряд крещения 

За спиною: вечер, ветер, Вертер, Вагнер и Веласкес…
Разукрашенный темнеет свод, и невесом
Огонёк свечи, и, как котёнок, жалующий ласки,
Тишина шумов, и покатился колесом
 
 
Циферблат веков… Явилась тайна, вся речитативом…
Ширма, простынь, просто, крестик, шарма нет, лечу
Над подлунным мирозданием и в царствии учтивом,
Всплеск младенца, взгляд на взгляд, вбирающий свечу;
 
 
Оголённый трепет го́лоса, «аминь» повтором славен,
Круг, другой, свеча, холодный пол, белым-бела —
Седина тысячелетий и рубаха, в кучу свален
Дымный ладан … Жизнь моя, какой она была?
 
 
Миро в мирнице. Гвалт мира, исчезающий куда-то.
Как торжественно, до слёз, свечусь, в руках несу
Тёплый свет, как у могилы Неизвестного солдата,
У огня свечи стою, и в сказочном лесу.
 
 
Троекратно: ковш Большой Медведицы с водой благою!
Осенило… Осень над Москвою… Осенил…
И вдобавок к охватившему заснежному покою,
То, что я всем сердцем, всей душою оценил —
 
 
Красота, простёрлись опрометь и оторопь обряда.
И ещё… Не передать мне… Тайна… Помню лишь:
Ширма, простынь, я, младенцы на руках, иконы рядом
…И божественна молитвой вскормленная тишь!
 
3. Обряд поэзии 

Бессловесный ли немотствующий хор
Темноты, иль статуарность мысли полуночной? —
Только, понял я, как на расправу скор
Ветер времени. Сломали, будто позвоночник,
 
 
Годы – веру в лучшее, в людей, идёт
По пятам – стук одноногий, вой, живой по сути!
Чуть заснежена душа, который год
Я во снах живу, протянутой рукой посулы
 
 
Собираю, благодарствуйте, поклон,
Паперть каменная моё сердце приютила.
И счастливая тоска взяла в полон,
И навис над млечной Аттикою меч Атиллы!
 
 
Мнемозина, дай мне алого вина,
Пощади огарок славной каторги поэта!
Стих – обряд поэзии. Душа видна.
И заснеженное сердце бьётся, льётся где-то…
 
Отголоски

1. 

Пропащая пора:
Туман чуть призрачен и богом позабытые ступени длятся…
Остатки сумерек. Бесед останки и беседки.
Окститься надо бы, прийти в себя, но влажный взгляд
Блуждает в россыпях сухого глянца.
Не слёзы… может, так глубок покой, на слёзы едкий?
 
 
Протяжны чаянья церквей.
На безымянной тишине разложены пасьянсом судьбы —
Донельзя глубока, замысловата, омут просто…
Вповалку листья. И пахнет осенью упавшей.
Всевиноватый вид, как будто суд был…
Молчание торжественно, как стол в минуту тоста.
 
 
Всевышний… Вишни… Вышний Волочёк…
Смех давешний, давнишний, вешний. Я потешно вторю —
Набрякшему уничижению, всей подоплёке:
Окраине ноябрьского дня, где-то в России, там,
где-то во тьме, там, к счастью, горю —
Нет места!…Только слышен голос лет, такой далёкий…
 
2. 

Затерянный среди обугленных ночей, померкших судеб, силуэтов
На обветшалых скулах зданий – твержу без удержу, держу пари
О том, что бездыханностью силён извечный миг зари, и силу эту
Не превозмочь! Москву, mon cher, печением берлинским одари,
 
 
Мой век Серебряный, продли свои подлунные шаги, пусть клятвы грянут!
Обуреваемый бездействием, кровоподтёками со стен,
Я слышу голоса, поверх морщин, поверх причин и благодарных грамот.
Неисчислимые Пьеро: в подтёках, и глаза в глаза со сцен.
 
 
Естественной, давно уж, стала жизнь: без Рильке, без Цветаевой – без гимна.
И я сорю словами, в ночь, на рейде, врангелевский Крым, дымы…
И только синеокая тоска моя – совсем, совсем, со всем бездымна!
Бездомна Родина моя, где дамы, господа, дома, да мы…
 
3. 

Внимало сущее игре теней и света —
На лакированных штиблетах, на штыках.
Шершавый шершень сел на лист извета.
И ветер штору не заметил впопыхах.
 
 
Зияла пустота. Нутро огней погасло.
Спала бессонница больниц и лагерей.
На чёрствый хлеб души намазывая масло,
Молчал в запасниках столичных галерей
 
 
Эпохи старожил, жив яростный вояка.
Не звуки – отзвуки владели пустырём.
Миг срезан ласточкой, тень на плетень, двояко
Виднелось сущее: в ладони соберём…
 
4. 

Жизнь выморочную подай на стол,
Мне провидение дороже —
Кондовых будней, ночь, литаврщиков верни!
 
 
Возвышенным вас вздором пичкаю:
Туман расстелен вдоль дорожек,
Дом с заколоченными наскоро дверьми.
 
 
Приличествует мне: дремота снега, неги позолота, слога
Заиндевелый звук, невнятность глубины.
Не веришь? Просто ты разбрызгиваешь крови сердца, друг, немного,
И не в тебя шальные ночи влюблены!
 
 
Пресекшегося голоса покой, смертельной шашки взмах ленивый;
Огни в метель и эдельвейсы на снегу;
Взгляд отрешённый отречённого царя – кресало и огниво —
Поэзия!.. Сочится смерть… Я не смогу
 
 
Создать рассвет, удары сердца ночи на исходе, отголоски!
И люди спят вокруг, вповалку спят огни;
Спит шар земной, стремительно теряющий полёт, и город плоский.
Кричащий шёпот губ: «Литаврщиков верни!»
 
Огласка тайны

«На страшной высоте земные сны горят…»
Осип Мандельштам

1. Листопад 

Верчение, лёт, беспамятства толика.
Порывы. Вы правы, провалы, и только…
А сути не видно, да есть ли, ей вторя,
Природе, как в век королевы Виктории, —
Вручную убранство пространства – изыскано,
Так мир несказанный молчанием высказан.
 
 
Неисповедимым, по лестнице Иакова,
Прозрачным иль призрачным, суть одинакова,
Предстал: Серафимы на арфах, кристаллы —
Неслыханный мир – мне промолвить пристало…
С озябших бульваров листву совлекая,
Листал листопад тишину… И такая
 
 
Благая окутала душу истома:
Из сна дождепада выходишь, из дома.
Расписано небо – высокие «станцы»,
Объемлет. Обнимет. Окликнет остаться.
Вперёд, пуще прежнего взвеяны кущи,
Багрянцем бахвалится шелест бегущий!
 
 
Обрушились листья куда ни попало:
В Неаполь, в Петрополь, в октавы Непала,
В бурлящую радостью пустошь идиллий,
Гурьбой, в одиночку к земле восходили —
Слетевшие с губ одинокие вести.
Разрозненных листьев… Падение… Вместе!
 
2. Сон Питера Брейгеля 

Лиют дожди лучей.
По лезвию времён, по кромке Ойкумены
Босая тишина идёт, большая видимость назрела.
Глотает голоса глухая ночь.
И сребреник блестит надменный
На каменном полу. Свисает яствами с тарелок —
 
 
Застольное безумие, безмолвие губительной забавы.
Сброд всех эпох и площадей
Горланит, жаждет казни.
И лисий хохоток старух, и колких перьев скрип,
И взгляд плюгавый —
Смешались, до беспамятства смешат. Взвывает: «Гасни!» —
 
 
К кресту вздымает крючковатые персты,
Забрызганный покоем,
Сотрапезник чудовищ – век бубонный, каждый, взвинчен,
И мы с любимой – скорби скарб с безудержною радостью пакуем!
И сломанные крылья мастерит, в сердцах, да Винчи…
 
 
Охвачен соглядатайством:
В клуатрах, в кулуарах стынет кома:
Уродства вакханалия, доспехов блеск суровый.
Под грохот вавилонской башни мир людей
Искромсанный, искомый…
И ангельские развеваются плащи, покровы.
 
 
Гул под крылами: своды, войны, воины и пятна алой швали!
Невзрачной радости хмельная суть – вовсю пленила.
Огласка тайны… Внемлет кто иль нет? Едва ли…
 
 
Лиют вино багровое,
А ночь – в глаза чернила…
 
3. Кома 

Ветер исполнил глиссандо
В осиротевших на листья
Сводах бунинских аллей.
 
 
Повадилась в глаза врываться тьма кромешная, впустили —
 
 
Радостный холод – сердца́,
Бой напольных часов остывал,
Я навсегда отставал
От исчезающих вдаль журавлей,
 
 
От падающих в бездну бремени израненных идиллий.
 
 
Вечер утратил плаксивость,
Огонь зачинался: в каминах,
В снах, сгоревших дотла,
 
 
В наполненных яростью бойницах, в больницах в кровь искомых.
 
 
Взгляд, прикованный к стене.
Осенью осенённый покой.
Ночь озареньем светла.
 
 
Поэзия – напасть? – На след напасть, не выходя из комы…
 
4. Брезг счастья 

Тимпанов и флейт голоса, нити пряжи,
Фригийских полей отдыхающий вид.
Слепой Нотр Дам в дальний вечер наряжен.
Заброшенный век пустотою кровит.
 
 
И мокрое эхо шагов, и немая
Царит мизансцена: унынью вослед
Крадётся туман, сладострастью внимая,
Срывается с пальцев бубновый валет.
 
 
Пропитана взглядом страница Жюль Верна,
Бокалы целуются… Нет, не о том…
Возможно, как будто бы, как бы, наверно,
Таверна и хохот, с дымящимся ртом, —
 
 
Рассказ моряка-старика, выплеск грога:
Поддался клинку проржавевший сундук…
Фортиссимо Грига, фортуна, потрогал
Шершавую ночь оглашающий стук.
 
 
Солёные письма на рейде Ньюкасла…
Я – эркер пространства, подручный племён;
Маяк, чтоб надежда в шторма не погасла;
Брезг счастья, молчанием хора пленён!
 
Скоропись духа

«Умение передавать в произведении не «голую правду-матку», но ту высшую правду, которая называется вымыслом – сопутствует поэзии. «Правдиво рассказать можно лишь о том, что не просто «было». Вымысел совсем не есть выдумка, басня, произвольное измышление. Его нельзя назвать ни былью, ни небылицей, ибо в нём таинственно познаётся не преходящее «бывание», а образ подлинного бытия. Поэтический вымысел есть мифотворение, без которого не может обойтись искусство и которое нельзя заменить дискурсивно-логическим познанием». Владимир Вейдле

«Мне искусство никогда не казалось предметом или стороною формы, но скорей таинственной и скрытой частью содержания… той его частью, которая не сводится к темам, положениям, сюжетам… в художественном произведении всего важней не слова, не формы, но и не изображённое им, а то, что всем этим сказано и не могло бы быть сказано иначе, какое-то утверждение о жизни, какая-то мысль, которая перевешивает значение всего остального и оказывается сутью, душой и основой изображённого» Борис Пастернак

1. 
Я жажду
Чёрно-белого цвета на всём…
Брезжит безвременье, нет ли?
 
 
Как будто бы голоса в ладонях несём…
Гулом наполнены ветви:
 
 
Трамвайный дребезг, колокол и метроном,
Вой злой дымохода долог,
И, в хлещущем тоскою, жилище больном
Падает тьма с книжных полок.
 
 
Колеблются: память и туманы долин.
Кажимость обрела очи:
Забвеньем опьяняемый взгляд утолим,
Ночи сопутствует очень.
 
 
Отсутствуют: чёрный свет на белом снегу,
Солнечная тень Калькутты;
Изверчена стрелками, всегда на бегу
Забытая, бес попутал,
 
 
Великая толика вымысла на всём!
Слышатся песни звёзд, нет ли?
Как будто бы на руках тишину несём…
Лугом надбавлены ветви.
 
2. 

Заблагорассудилось и обыденность стала миражом:
Расстелилась гладь заката, гавань, всплески;
Огонёк свечи – хмельным сраженьем, взрывом хохота сражён,
И валялся под ногами окрик резкий;
 
 
Навуходоносор – бой шагов, гул зиккуратов, конниц лязг —
Грандиозный холод ка́мней Вавилона.
Умопомрачительная толщина эпох и толща ласк,
И промчались тени копий, непреклонны.
 
 
В бездыханной улице рассусоливают скорбь особняки,
На вратах: безвозвратные домочадцы.
Особняком выстоять! Давай, ночь, в урочище сна вовлеки,
Мне бы только до кромки жизни домчаться!
 
 
Опознавший осень, луч фонарика, поглощённый тропой;
Остроносая кирха прихожан кличет:
Падает звон… Падшие листья… Падуя… Падая, пропой —
О слиянии черт! Чёрт… Чёт… Нечет… Вычет.
 
 
Моросящий дождь… Дож венецианский… Даждь нам пелену днесь,
Дабы видеть: смертно, смутно, дамбы, дыбы;
Чтобы правда вымощена обманом, чтобы город стал весь —
Миражом, сквозь который мечтать смогли бы!
 
3. 

Как Цезарь преданный, ещё не веря,
Стоит мальчишка, жизнь моя, да что же это…
Вой стёкол выбитых, как будто зверя.
И голос, втоптанный в снега… Меня, поэта,
 
 
Накормят холодом, в глаза не глядя.
С заправской лихостью мне проживать охота
В высоком рыцарстве, подвинься, дядя,
Здесь латы клятые и клятвы Дон Кихота!
 
 
Здесь жизнь обглодана, здесь тело рвали
Рычащей сворою, но путь, но взгляд околен.
И ночи родины о счастье врали
Колоколами колоссальных колоколен.
 
 
Сноп фар постылая потьма рожала,
Ржавела память, пошлостью лоснились рожи.
Подставь, как к горлу остриё кинжала,
Строку к глазам, путь станет снов дороже!
 
 
Усекновенной полночью гордиться?
На плахах Зимнего дворца искрились солью
Немые вскрики, канувшие лица.
Часы изрубливали тишину соболью:
 
 
Сонм звуков медленных – бездонный, медный.
И снега солнечного скатерть расстилая,
Очаровал поэта мир, намедни,
Околдовала город оглашенность угловая…
 
Ключ Иппокрены

Однажды, где-то в разгаре ветреного осеннего дня, волнообразно шумящего, раскачивающегося кронами, приглядываясь к деревьям, травам, ощути в привольную хаотичность листопада, я вдруг почувствовал присущую всему – невероятную, естественную лёгкость или беззаботность, или полновесное доверие всего ко всему, царящее в природе, – сменяя друг друга, меняя облик до неузнаваемости, или даже как будто бы соперничая друг с другом, да ещё, подчас, обладая лишь мигом для существования – участники жизни природы – не имеют в себе самих никакой трагедии, зависти, подлости, как это бывает сплошь и рядом у людей, напротив, все жители мира природы – вольны и спокойны, уступчивы, знающие своё общее начало, своё единство и поддерживающие его.Борьба за «место под солнцем»– очень условна, скорее даже, театрализована, важен не результат, а процесс: эхо шелохнувшегося листа, всплеск голосочка птицы, стремительное завихрение падающего с высоты снега, дождя, каждого листика, «разбивающегося насмерть» – всё это лишь красивая декорация, фон для совершенно умиротворённой, гармоничной картины мира природы… Ни вражды, ни смерти, ни одиночества – ничего нет из постоянного набора человеческой жизни! Мне захотелось попробовать в строке этот «свободный, осмысленный хаос», хаос ради созвучия, жертвующий сиюминутным содержанием и даже смыслом! У нас слишком много подчас «содержательности жизни» и слишком мало ощущения или знания жизни и доверия к ней. Мандельштам неспроста у меня в эпиграфе, но как зачинатель торжества «беспамятной строки».

«Каково тебе там – в пустоте, в чистоте – сироте…» Осип Мандельштам

1. 
В прах растеряв обитателей, облик, на облако глядючи,
Тяжко вдыхаемый лёгкими, мой переулок, старея,
Мерно светал под шагами, и скрипка Шагала витала…
 
 
Сны захоронены в дни – как в курганах уложены вятичи.
Скоро уже… Уже стали минуты… Скорее, скорее!
Ревель. Свирель. И свирепость вандала Виндава видала…
 
 
Ладно, пусть так, пусть прохладные статуи сквера и скверное
Завтра – затравленно ждёт нас и дышит на ладан, и клянча
Милостыню у глазеющих в строки, ох, строги, наверное,
Выступят прутья из темени, будто бы рёбра из клячи.
 
 
Славно скудеют шумы, словно губы поэта, поэтому
Двор, оркестрованный хором созвездий и гоном звериным,
Сладостно спит… Мне, горнистами горными, горнами спетому,
Слякотно грезится грязь и взрыхлённая рыхлость перины.
 
 
Жизнь – секундантам, а мне на дуэльной дистанции – вымыслы:
Счастье. Оживших поэтов стихи – льются, время снедая[1]!
Блеск антрацитовый – руки из жерла истории вынесли.
…Нет ничего. Только пламенный сон. Только юность седая…
 
2. 

Ещё непроницаема,
Ещё нет видимых причин.
Лишь варево гудит: горсть звёзд, щепотка плача…
 
 
Из глубины доносится,
Как первый снег, во тьме неразличим,
Латунный звук иль блеск, и ничего не знача,
 
 
Врывается в строку – в разграбленное сердце октября,
В холодную сумятицу, провозглашая:
И трогательность плеч, и талый тлен теней – не зря, не зря!
И чуточка тепла оплавленной свечи – большая.
 
 
И вот уже лавина чувств, сквозь лаву лет, раскалена,
Сжигая заживо, сметая быль и небыль,
Вздымает, сокрушив, душа вольна, больна
Разверзшейся возможностью прославить небо.
 
 
Распахнуты стихи! В объятьях – сонм стихий! И сны пруда,
И зыбкий край ночующего в поле стога.
Всем звёздам салютующая молодость, рука горда.
Улыбчивый ручей, спадая, слышен много.
 
 
Ещё не приключился день,
Ещё дрожащая пора,
В разгаре целокупное витийство, в силе.
Но чар моих чураются… Судьба стремительно стара.
Глаза очнулись. Здесь.
Качнулись к смерти. Все ли?
 
3. 

Когда осенняя стихает темнота
И свет окна крадётся меж стенами,
Внимаешь, с искренностью искры: занята
Высокими осколками стенаний —
 
 
В е л и к о м у ч е н и ч е с т в а святая суть.
Молчит обильно уличка, так надо.
Меня отнять у вдохновения? Отнюдь!
В укромной впадине струенье клада —
 
 
Ключ Иппокрены! – воздух пламенно-сырой,
К губам, к глазам… Душа качнулась ярко…
Я за влюблённых в высоту стою горой!
Жизнь выгорит свечою, до огарка,
 
 
Я это знаю, но, чуть только тишина,
С небес спускаясь, вымазавшись в саже,
Остановилась, как слезинка, не слышна,
Мой стих Вселенную двора покажет!
 
Втуне

«По-настоящему (большой поэт) «осуществляется» только в талантливом читателе. В таком, который способен к активному сотворчеству и готов к усилиям, подчас к утомительным. Но это утомление сродни усталости рыбака в дни удачного лова. Утомление не растраты, а прибытка».Марина Цветаева

1. «Воронок» 

По остывающей бездомной тишине, грузно
Налегая шагами на осеннюю робу бульвара Страстного…
Жить уже некуда, час настаёт, ветер грустно
Пошевеливает ветви. Смертельно не верится в лучшее снова.
 
 
Не горячит горечь чувств. Мысли огнём объяты.
И бумажным змеем витает в оглашенном воздухе, прокажённом —
Захлебнувшийся крик: «Остановитесь, ребята!».
Онемевшие, обхватив окаменевших мужей, не плачут жёны.
 
 
По нарастающей тает сон: так мало мела
Остаётся в дорисовывающей солнце детской руке, застыла…
И кто-то сталью голоса тычет в ночь умело,
 
 
И расстреливает,
Пришедших за сном,
Фарами «воронок»,
В затылок.
 
2. Past Perfect 

Жизнь на юру, смерть посреди. Незащищённость кровом.
Кровью истекает время. Нет неба над головой!
Типажи: зырк бычий, пот на подбородке здоровом…
Сколько их, Господи, сколько! Впадаю в дым луговой…
 
 
У рукомойников железных – впредь, прядь, прыть оттока:
Нудно падают холодные капли, насмерть бьются.
С картин: пламенеют маки заживо! Ожглась жестоко
Душа мальчишки, потонув в остывшем чае блюдца.
 
 
Окаменевших лобзаний неподъёмная тара,
Мрачное золото Винсента и кривизна Дали…
И во рту зычный привкус вокзала… Память, стань старой,
Скорбь, губами початую, зорко со мной раздели!
 
 
Где-то поодаль пообвыклось марево сна, спите…
Стих перезвон увешанных монистами цыганок.
Я любил любить… Любил Россию, из Москвы в Питер,
Жизнь на ура, под воздыхание звёздных цигарок.
 
3. Разве что… 

Запаян вечер оцинкованный
В продолговатое пространство века жгучего.
Глаза закатом жизни скованы.
По капле сердца встречный ветер мне наскучивал.
 
 
Строки мятежность статуарная,
Огнебородым греческим богам покорная.
Минут разгромленная армия.
Неизречённостью вселенской сыт по горло я!
 
 
Ветра и чувства переменчивы.
Глаза, обживши темень вечера, за старое
Взялись – блуждать… И молвить нечего,
Ну, разве что: вот, облака прошли отарою…
 
Парад-алле 

Я слышу жажду тверди!
Мне твердят о ней:
Ковыль низкопоклонный,
Студень жара, миражами полон.
В поло́н днём бездыханным
Взят покой, сильней —
Скрипач в траве. Жужжанье обездвижено
В потоке полом.
 
 
Маячат маки. Миг в разгаре. Век, стремглав,
Пронзил обескураженные семьи,
В тине умолкая,
Мерещится шмелём. Спит тишины анклав.
Простёртый товарняк из облаков.
И медлит тень нагая.
 
 
Я слишком жажду тверди слов! Она сама
Себя не узнаёт в моём неистовом порыве, так то…
Жаровня захиревших трав…
Сходить с ума
От всколыхнувших яблони сорок,
Забросив чувство такта! —
 
 
Освобождённым словом крыть – туз козырной,
Пусть шайка воровская дойщиков закатов стынет скопом!
Пусть только каждый сотнетысячный со мной
И жар нескошенный – могильщиками вскопан,
 
 
Я славлю обездвиженного слова взбег,
Брусчатку подавай мне, жизнь,
И готику сусветной речи!
Бухарским пловом вскормленный молчит узбек,
Ни слова не поняв, ничем поэту не противоречит.
 
 
Благим, рождённым в грохоте нездешних гор, —
Глаголю твердь, елейный аромат сицилианских сосен.
Народ мой на расправу с жалким смыслом скор
И к жизни, за пылинку отданной поэтом, сонно сносен!
 
 
Я жажду жажды,
Зной вам в помощь, ходоки, —
По сломленным рукам, по пятнам крови – выцветшим и ржавым!
Снедаемые тишиною сны легки
Моей, правдоподобной, от дождей до сумерек, державы…
 
 
Стеклянная есть твердь! …Не достучаться мне:
Ладони в кровь и медленная пустота
Стены облезлой…
И боль въезжает в сердце на лихом коне.
Парад-алле… Доносит воздух:
Костыли и топот жезла.
 
Навеяно Винсентом

Explicit mysterium[2] 

1. 
Измаянных – изломанным молниями небом —
Руками, хлопками просят сойти со сцены,
Не мешкать, не мешать! Соборы с высоким нёбом
Смыкают напевы в хор, реквиемом ценны…
 
 
Вот ёкнуло в груди сердце, часы возвестили
Глубокую полночь, в которой несут мерно
 
 
Осмелившегося
Ослушавшегося
Ослышавшегося безумца! Строй Бастилии —
 
 
В почётном карауле. И пасутся мирно
 
 
Стада округлых минут на циферблате чинном.
Динь-Бом… – по имени тишину называя,
В напольных часах хадж звуков… Схож с мёртвым мужчина…
Сочится жизнью ночь, как рана ножевая.
 
2. 
Острого цвета солнце,
Пронзая толщу заспанного быта,
Пробилось-таки к глазам,
К лиловой дрёме…
Тщетно разыгрывая безмятежность,
Зная, что карта бита,
Любуюсь падающей тишиной, кроме
 
 
Волчьих пятен на распахивающейся двери – тлен итога —
Минора полна каменная Минерва —
Снится мне, на обложке Древнего мира, не буди, не трогай!
Но мира не будет… Мы с ним, мы – нервы:
 
 
Вытянутые, выпростанные, втоптанного стона струны!
Напитаны бунтующей кровью вены.
Вышедшие нам навстречу: полуночи, пустоши и страны
Воспитаны в аду чувств благословенных.
 
 
Загнанный в яму безумия,
Или стяжавший взлёт глубокий?
Столетий ствол, молнией разбитый, спилен.
Жизнь отдана искусству. Убогие глазеют лежебоки.
Охранной охрою осыпан храп спален.
 
 
Любящим цветом оттенена неминуемая потеря.
Последняя роза осенняя – блёкла.
Таинство слабой занавески в створе утра. Рассвет потерян.
Чирк солнца. Зарделись бездонные стёкла.
 
3. 
В разгаре сумерек: сад, споры вдохновенья и отверстых
Небес – на вдохе отхлебнула – душа моя… Потёмки святы…
И смутная тревога улеглась. Дождь выпал из отверстий
В чернильном куполе. И гнёзда птичьи – из прутьев окон свиты…
 
 
Как зримо тонет взгляд! В пучину братских чувств я погружаю
Мотив сусального пейзажа заколосившейся пшеницы:
Вороны тянутся к созревшему под ветром урожаю,
Их пятна вороные, и данный день, который денно снится…
 
 
Десницей Неба – молнией – померкший небосклон расколот,
Удушливая тишина прохохотала – над жизнью всуе.
И стынет сердце, подступает, крадучись, к ладоням холод,
И кистью начинает смерть свою, смерч бешено рисуя…
 
4. 
До обморока!
И пульс нитевидный…
Скорее, скорее,
 
 
Хватая губами остуженный вопль
Рассветной земли, вызнать вдруг достоверность слепую!
Избита душа, час о́т часу жив,
Поминутно старея,
 
 
Предчёрное пламя познав кипарисов,
Пишу – оголтелую оторопь лиц, ввысь ликую.
 
 
Патетикой дайте наполнить
миндальничанье с закатом!
Замшелая путь-дорожка, петляя меж междометий,
Выводит к опрятным мыслям о близком.
И тайное станет явным – в грязи,
В этом мире заклятом!
И жаркая жуть прозрений вдруг окаменеет, застрянет
Древнеегипетским обелиском.
 
 
И всё же, ненапрасна
Жизнь в искусстве, неостановима!
Сердец хрустальные осколки. Разграбленные настежь судьбы
И правда впроголодь святая;
И алчущие ярких глаз картины Винсента,
И строк моих непреднамеренная схима —
 
 
Сплав бережный,
Сплав раскалённый добела!
Ночь слышалась, ночь кончилась.
Мир за окном светает…
 

1. снедать – здесь в значении «сокрушать».
2. Свершается таинство.

Песчаные дюны


«Быть может, самое утешительное во всём положении русской поэзии – это глубокое и чистое неведение, незнание народа о своей поэзии.". 
                (Осип Мандельштам)

Март. Набрели на памятник-бюст.
Памятник пуст. Уст своих не раскрывши,
Вздёрнутый облик. Воздух не густ.
Переиначены — кровли и крыши.

Водки осколки в снегу хрустят.
Март под ногами. Погодка, серея
Юрким клубочком в лапках котят,
Лики катает : Марины, Сергея — 

Доски на стенах — в доску свои
Стали потомкам и бронзы хватило.
Дней перелистнутых слиплись слои...
Ластится к памятным доскам светило.

Время... Эх, бюстом прикрыть пролом,
Чтоб не фонтаном Вселенная, тише!
-Вот тебе, вот тебе, поделом, — 
Дождь барабанит по сгинувшей крыше.

Памятник-март. Бюст из тверди губ.
Высечена (мокрой розгой) на камне — 
Горсть обронённых стихов, как скуп
Ветер под взмахами чаек на Каме!

Зоб тишиной завален и ждёт — 
Кто-то появится праздничный, птичий
И пропоёт марши южных широт...
Сколько народ настрелял себе дичи!

Март, как слезящийся в снах Марат.
Бюст, как кофейник на плоскости ланча.
Будет апрель тенью лоб марать,
Каменный смысл извлекая и клянча.

Мы уходили. Стоял он там — 
Руки ему отсекли, а вот ноги
Врыли в Москву. Настал Мандельштам
Через сто вёсен и зим! Для немногих.
Памятник-бюст

«Быть может, самое утешительное во всём положении русской поэзии – это глубокое и чистое неведение, незнание народа о своей поэзии.". 
                (Осип Мандельштам)

Март. Набрели на памятник-бюст.
Памятник пуст. Уст своих не раскрывши,
Вздёрнутый облик. Воздух не густ.
Переиначены — кровли и крыши.

Водки осколки в снегу хрустят.
Март под ногами. Погодка, серея
Юрким клубочком в лапках котят,
Лики катает : Марины, Сергея — 

Доски на стенах — в доску свои
Стали потомкам и бронзы хватило.
Дней перелистнутых слиплись слои...
Ластится к памятным доскам светило.

Время... Эх, бюстом прикрыть пролом,
Чтоб не фонтаном Вселенная, тише!
-Вот тебе, вот тебе, поделом, — 
Дождь барабанит по сгинувшей крыше.

Памятник-март. Бюст из тверди губ.
Высечена (мокрой розгой) на камне — 
Горсть обронённых стихов, как скуп
Ветер под взмахами чаек на Каме!

Зоб тишиной завален и ждёт — 
Кто-то появится праздничный, птичий
И пропоёт марши южных широт...
Сколько народ настрелял себе дичи!

Март, как слезящийся в снах Марат.
Бюст, как кофейник на плоскости ланча.
Будет апрель тенью лоб марать,
Каменный смысл извлекая и клянча.

Мы уходили. Стоял он там — 
Руки ему отсекли, а вот ноги
Врыли в Москву. Настал Мандельштам
Через сто вёсен и зим! Для немногих.

Песчаные дюны
Поэма о слове

(Поэма без начала и конца)

                    
                                         Памяти Иосифа Бродского 


По осязаемой — шершавой, скользкой,
По бархатистой плоти — языком...
Сквозь ладан брызжут, брезжат смыслы! Сколько
Летучих блёсток, с коими знаком!

Власть слова, словно сон на сеновале.
Глухонемая ночь поёт вокруг.
И улыбаешься чему-то, и едва ли
Произойдёт не ставший словом звук...

Слова плывут, как звёзды в толще смуглой,
Извечное колеблет гущу вод.
И девочкой с прижатой к сердцу куклой
Любовность послесловий предстаёт.

Насыщен склон тягучей массой мяты,
Былой Италией и талым льдом.
Руками ветра с изгороди сняты
Горшки разбитые — Ритм в Рим ведом,

Дням неподвластною лавинной силой;
Кто водит руку, кто здесь создаёт 
Безотлагательность, царит Сивиллой,
Переиначивая пропасти в полёт?

Цветы лугов, не торжествуя сходства,
Лишь благоденствуют, не зная цвет
Лоскутных волн сухого судоходства,
Где с превосходством над судьбой поэт

Поёт — ночей нечаянную сушу,
Чуть наполняя ветром чаек крик!
Из сусла слов — луга, рожок пастуший
И распластавшийся вдоль ветра материк.

Изображать, без наименований — 
Как барской шубой в строчки ниспадать!
Пусть запылённый ворот дяди Вани,
Пусть скрип ворот навеет благодать...

Молчит громоподобными словами,
Рискуя оглушить и онеметь — 
За миг до молнии! — крыльцо со львами,
Пати'на крыши, кровельная медь...

Слова, слова...
Алмазы на ладони.

Пересыпаем. Слышим. Шорох? Блеск!
Так, с блеском, исполняет цвет адонис,
И балерина, с блеском, — арабеск.

Из лееров, из мозельской долины,
Из ненасытных в зной солончаков;
Из тяги к странствиям неодолимой,
Из африканских медленных скачков — 

Берётся Слово! Справив обжиг глины,
Неудержимым плачем доносясь,
Изображая эхо вдоль Неглинной,
На Трубной превращаясь в пыль и грязь,

Идёт-гудёт, немыслимое всуе,
Родное, как пробитая шинель,
Седое Слово...Мир неописуем.
И опыляет тишь гуденьем шмель...

Сосредоточеннейшего лиризма
Полны стихи окраин городских!
И в снежных сумерках я буду признан,
И будет веком, ветром призван стих — 

На барабанный марш ночной капели,
На выкрик чувства, им тоску молчат!
Слова немногое посметь успели,
В листве уснули стайкою галчат.

Промчались вихри, 
Снег насобирали.
Темнела даль под дребезг бубенца...

Своеобычное extemporale  —
Поэма без начала и конца. 
Поэма о слове.

Поэма о слове

(Поэма без начала и конца)

                    
                   Памяти Иосифа Бродского


По осязаемой — шершавой, скользкой,
По бархатистой плоти — языком...
Сквозь ладан брызжут, брезжат смыслы! Сколько
Летучих блёсток, с коими знаком!

Власть слова, словно сон на сеновале.
Глухонемая ночь поёт вокруг.
И улыбаешься чему-то, и едва ли
Произойдёт не ставший словом звук...

Слова плывут, как звёзды в толще смуглой,
Извечное колеблет гущу вод.
И девочкой с прижатой к сердцу куклой
Любовность послесловий предстаёт.

Насыщен склон тягучей массой мяты,
Былой Италией и талым льдом.
Руками ветра с изгороди сняты
Горшки разбитые — Ритм в Рим ведом,

Дням неподвластною лавинной силой;
Кто водит руку, кто здесь создаёт 
Безотлагательность, царит Сивиллой,
Переиначивая пропасти в полёт?

Цветы лугов, не торжествуя сходства,
Лишь благоденствуют, не зная цвет
Лоскутных волн сухого судоходства,
Где с превосходством над судьбой поэт

Поёт — ночей нечаянную сушу,
Чуть наполняя ветром чаек крик!
Из сусла слов — луга, рожок пастуший
И распластавшийся вдоль ветра материк.

Изображать, без наименований — 
Как барской шубой в строчки ниспадать!
Пусть запылённый ворот дяди Вани,
Пусть скрип ворот навеет благодать...

Молчит громоподобными словами,
Рискуя оглушить и онеметь — 
За миг до молнии! — крыльцо со львами,
Пати'на крыши, кровельная медь...

Слова, слова...
Алмазы на ладони.

Пересыпаем. Слышим. Шорох? Блеск!
Так, с блеском, исполняет цвет адонис,
И балерина, с блеском, — арабеск.

Из лееров, из мозельской долины,
Из ненасытных в зной солончаков;
Из тяги к странствиям неодолимой,
Из африканских медленных скачков — 

Берётся Слово! Справив обжиг глины,
Неудержимым плачем доносясь,
Изображая эхо вдоль Неглинной,
На Трубной превращаясь в пыль и грязь,

Идёт-гудёт, немыслимое всуе,
Родное, как пробитая шинель,
Седое Слово...Мир неописуем.
И опыляет тишь гуденьем шмель...

Сосредоточеннейшего лиризма
Полны стихи окраин городских!
И в снежных сумерках я буду признан,
И будет веком, ветром призван стих — 

На барабанный марш ночной капели,
На выкрик чувства, им тоску молчат!
Слова немногое посметь успели,
В листве уснули стайкою галчат.

Промчались вихри, 
Снег насобирали.
Темнела даль под дребезг бубенца...

Своеобычное extemporale  —
Поэма без начала и конца. 

Песчаные дюны
 Самоубийцы 

Их не хоронят с почестью церковной,
Их отпевают птицы и горнисты!
Их над записочками пальцы скованы,
Слова размыты, почерки бугристы.

Они — не мы, немы :  немытым утром,
В разгаре века, осени, метели;
Когда рассвет на чьём-то лике мудром,
Когда до жути окна опустели...

Невыносима весть...  А жизнь — какая?
Полна чудес. Любима и далёка!
И кровью взрезанною истекая,
Молчит минута : весточка да локон...

Сады вздыхают. Тенью полон город.
Стенанья стен! Ночь ножками лягая,
Младенец день грядёт, смертельно дорог
Подлунный мир и тишина нагая.

Их недолюбливают, их боятся,
Их петли жизнь на спицы нанизала!
Их в голос выплаканные «Паяцы»
Аплодисментами взрывают залы.




© Copyright: Вадим Шарыгин, 2018
Свидетельство о публикации №118072400030 
Самоубийцы

Самоубийцы 

Их не хоронят с почестью церковной,
Их отпевают птицы и горнисты!
Их над записочками пальцы скованы,
Слова размыты, почерки бугристы.

Они — не мы, немы :  немытым утром,
В разгаре века, осени, метели;
Когда рассвет на чьём-то лике мудром,
Когда до жути окна опустели...

Невыносима весть...  А жизнь — какая?
Полна чудес. Любима и далёка!
И кровью взрезанною истекая,
Молчит минута : весточка да локон...

Сады вздыхают. Тенью полон город.
Стенанья стен! Ночь ножками лягая,
Младенец день грядёт, смертельно дорог
Подлунный мир и тишина нагая.

Их недолюбливают, их боятся,
Их петли жизнь на спицы нанизала!
Их в голос выплаканные «Паяцы»
Аплодисментами взрывают залы.




© Copyright: Вадим Шарыгин, 2018
Свидетельство о публикации №118072400030 

Песчаные дюны
Снег да вьюга и некуда деться!

                          «Что-то всеми навек утрачено»
                                                    Сергей Есенин

Снег да вьюга.
И некуда деться! 
Ни руки. Ни приюта. Ни зги.
Никого…
Люто ломится в сердце — 
Ночь! И снег устилает мозги.

Ночь да звёзды.
И некому даже
Распласта’нную в чёрном снегу
Мою душу согреть.  Нос не кажет 
В злую темень народ.  Не смогу

Дотянуться рукой до рассвета,
Слишком ночь,
Слишком окна темны!
Всех талантливых песенка спета,
Под шарманку у серой стены.

Стужа льнёт
К сердцу, кровь остужая,
Ошалевшая в доску пурга
Заметает —  Россия чужая! — 
Вместо той, что навек дорога.

Вихрь да темень.
И нету просвета!
При дверях уже гибель моя.
В замерзающем сердце поэта
Обезлюдевшие края.

И найдут
Бездыханное тело
Поутру – 
Ни друзья, ни враги.
Отъесенилась жизнь. Опустела.
Ни руки. Ни приюта. Ни зги.

                              2009-2015 г.г.

Из книги "Серебряный поэт"
Снег да вьюга и некуда деться!

Снег да вьюга и некуда деться!

 «Что-то всеми навек утрачено»
                        Сергей Есенин

Снег да вьюга.
И некуда деться! 
Ни руки. Ни приюта. Ни зги.
Никого…
Люто ломится в сердце — 
Ночь! И снег устилает мозги.

Ночь да звёзды.
И некому даже
Распласта’нную в чёрном снегу
Мою душу согреть.  Нос не кажет 
В злую темень народ.  Не смогу

Дотянуться рукой до рассвета,
Слишком ночь,
Слишком окна темны!
Всех талантливых песенка спета,
Под шарманку у серой стены.

Стужа льнёт
К сердцу, кровь остужая,
Ошалевшая в доску пурга
Заметает —  Россия чужая! — 
Вместо той, что навек дорога.

Вихрь да темень.
И нету просвета!
При дверях уже гибель моя.
В замерзающем сердце поэта
Обезлюдевшие края.

И найдут
Бездыханное тело
Поутру – 
Ни друзья, ни враги.
Отъесенилась жизнь. Опустела.
Ни руки. Ни приюта. Ни зги.

2009-2015 г.г.

Из книги "Серебряный поэт"

Песчаные дюны
Этюды к биографии исчезнувшей страны
Угольные этюды

"Сорок тысяч мёртвых окон
          Там видны со всех сторон"
                Осип Мандельштам


Ещё, дослушивая ночи с соловьями,
Губами чтила Бога поутру...
Листочки поминальные слоями...
И ласточки вдоль Волги,

И сотру –

Сейчас, страну, вот-вот, но погодите,
Позвольте напоследок всё же мне
Промолвить аромат... Его кондитер
В коробочку вложил, как бы во сне,

С улыбкой отдавая маме с дочкой.
Искрился солнцем тихий эпилог –
Империи, виднелась одиночкой
Седая даль исхоженных дорог.

Полковник царственный, простой и мешковатый,
Одним округлым росчерком пера
Приговорил... А, может, виноваты
Рассказы Чехова, но только вечера

Окрасились в шинельный цвет печали.
В телегах, под гармошку, сыновей
Под Перемышль, и чайками встречали,
И конница смещалась чуть левей

На двухкилометровках, и Самсонов
Уже прижал к холодному стволу
Висок горячий, взгляд высок Самсона
В картине... В карантине, на полу

Валялись : судьбы, слёзы и открытки...
Накатывался ропот солдатни
На петроградский день, погонщик прыткий
Сгонял в толпу людей, мы здесь одни

С тобою, век Двадцатый, верим в чудо
И не бежим с баулом никуда.
Как монастырь в Кремле низвергнут Чудов,
Так жизнь в обломках, только лебеда

Взошла, затмила избы, и потерян
Несметный облик сгинувшей страны.
На Красной площади сколочен скорбный терем
И хохот страшный над чертогом тишины...

Рожков охотничьих клаксоновые зовы,
Проветрен день, как горла егерей.
Портфельно туго щёлкнули засовы
Лубянских циклопических дверей.

Встряхнули бубны, вспенили шаманы
Поющих губ округлые края —
С трибун слетали горсти сытной манны;
Божилась сжечь иконостас швея!

Покачивая тульями фуражек,
Россия оттолкнула корабли —
От кромки Крыма. Окна Сивцев Вражек
Зашторил тьмою. Стёрт с лица земли

Весь дом, весь Дон! Из песни колыбельной
Исчезли тихие, как утро, голоса.
И на глаза напяленные бельма,
И кровь познавшая, тамбовская роса –

Усердно снились... Ёрзали на койках
Романтики кубических аллей.
Недосчитались судеб...Скольких? Сколько!
Дождя полночного в ладони мне налей,

Малометражный день железных строек!
Слезами захлебнусь, пойду вперёд,
Цигарку склеить вдоль буфетных стоек
Научит чуть подвыпивший народ.

И буду павшим, в пашне кровью истекая,
Под Вязьмою, подвязанным к судьбе,
Тонуть в глазах твоих... Глубинами морская,
Как тихо прикасаюсь я к тебе...

Вдруг, туфли-лодочки, средь моря в створе грёзы
Плывут, и в чёрно-белом кадре дня –
Шестидесятые... Как молоды морозы
И жизнь, играющая сцены для меня.

Жизнь, пересыпав нафталином : платья, шали,
Мундиры, телогрейки лагерей –
Ушла... И взглядом детским вопрошали
Оставшиеся здесь, вернись скорей,

Счастливый сон! Расслышиваю только
Струенье самовара, чай готов...
Из граммофона по соседству «полька»,
Табачный дым отечества из ртов...

Птиц тишина поющая. Ресницы
Сомкнуть и слушать, слушать разговор
Об урожае... Как же жизнь разнится
От представления, и только шелест штор

Вновь завораживает, угольным этюдам
Ещё черёд настанет, а пока
Ножи и вилки, смех вплотную к блюдам,
И тронет мысли мамина рука...

2013, 2022

© Copyright: Вадим Шарыгин, 2013
Свидетельство о публикации №113112403096 

Песчаные дюны
Placeholder Image
Цикл Вместе с Мандельштамом

Книга Серебряный поэт. Часть 3

5.

Осип Мандельштам

                      КАМА

                            1

«Как на Каме-реке глазу тёмно, когда
На дубовых коленях стоят города.

В паутину рядясь, борода к бороде,
Жгучий ельник бежит, молодея в воде.

Упиралась вода в сто четыре весла, — 
Вверх и вниз на Казань и на Чердынь несла.

Там я плыл по реке с занавеской в окне,
С занавеской в окне, с головою в огне.

И со мною жена - пять ночей не спала,
Пять ночей не спала - трех конвойных везла.

-----------

                            3.
Я смотрел, отдаляясь, на хвойный восток,
Полноводная Кама неслась на буёк.

И хотелось бы гору с костром отслоить,
Да едва успеваешь леса посолить.

И хотелось бы тут же вселиться, пойми,
В долговечный Урал, населенный людьми.

И хотелось бы эту безумную гладь
В долгополой шинели беречь, охранять»

Апрель - май 1935

Вадим Шарыгин

                 ВОЛГА

                           1
Солнцем выпита. Тщит обомлевшее дно.
Тащит воды свои. А куда? Всё одно...

Обнищавшая, солнцем вскипает вода,
Берега как бы те же да, вот ведь, беда:

Чуть присмотришься — охнешь! Молчать со слезой...
А закат умирает — великий, сизой.

Лишь — обнимемся крепче, как перед войной.
Белой с серым, как кречет, накрыло волной.

Тихий вечер весенний, я — весел, гляди!
Всплески давешних вёсел застыли в груди..

----------

                             3
В толще выцветших волн колыхалась заря,
Папиросами в тёмную воду соря,

Пароход шёл вдоль века, истории встречь,
Никому на земле никого не сберечь!

Но сейчас, в этот миг, дорогая моя,
Обнимая тебя, о высоком моля,

Я сберёг, я смотрел вслед отставшей реке,
Вдаль, где Волга в любви прикасалась к Оке!

Потонула река в чёрном вареве звёзд.
И виднелись огни. Жизнь на тысячи вёрст.

  Март 2015