Цикл Тайна



 

«Есть люди, у которых каждое суждение связано с общим пониманием вещей.
Это люди целостного миропонимания, а поэты, по всей вероятности, принадлежат
именно к этой категории, различаясь только широтой и глубиной охвата.
Не это ли свойство толкает их на самовыявление, и не оно ли служит мерилом подлинности поэта?
Ведь есть же люди, которые пишут стихи не хуже поэтов, но что-то в их стихах не то, и это сразу ясно всем,
но объяснить, в чём дело, невозможно.

А разговоры о непризнании поэта современниками наивны.
Поэта с первых шагов узнают и те, кто рад ему, и те, кого это бесит.
А раздражает и бесит многих. Это, очевидно, неизбежно...
Быть может, поэты вызывают эту ярость чувством своей правоты и «прямизной» суждений:
«прямизна нашей речи» — не только пугач для детей,
а прямизна эта является следствием целостного миропонимания...
Ведь всякий поэт — «колебатель смысла», то есть он не пользуется
суждениями-формулами, которые в ходу у людей его эпохи,
а извлекает мысль из своего миропонимания.

Люди, пользующиеся приличными и общераспространёнными формулами,
не могут не обижаться, когда перед ними предстаёт мысль сырая, неотработанная,
с ещё не стёршимися углами.. Не в таком ли смысле говорил О.М.
о сырьевой природе поэзии — о том, что она — несравненно большее сырьё,
чем даже живая разговорная речь? Люди, чурающиеся этого сырья, говорят:
«А чем он лучше нас?» или «Очень он обидчивый, подозрительный, заносчивый —
вечно спорит, всех учит...». Под эти погудки шла травля и Ахматовой, и Мандельштама,
и Пастернака, и Маяковского, пока его не сделали государственным поэтом.
Всё это продолжали долго говорить даже о мёртвом  Гумилёве. Без этого не обойтись,
как ни старайся, но когда производится пересмотр, люди готовых формул сразу забывают,
что они говорили неделю назад, потому что старые формулы они сменили новыми.
Нельзя только забывать, что, кроме нечитателей, поэт всегда окружён друзьями.
Побеждают почему-то всегда они».   

Надежда Мандельштам. Из книги «Воспоминания».



1.

Благоухание крепчало и волною
Прокатывалось и, преград не находя,
Переходило в шелест сонного дождя,
Прогрохотав нешуточной войною
Над мезонином сгинувшей страны...
И все, оставшись вечеру верны,
В глубинах одинокой тишины —
Оказывались вместе, вместе с чувством
Прикосновенности, наполненной искусством,
К невыразимой, неприкаянной, великой
Успевшей тайне, зародившейся из блика,
И ставшей: блажью, дрожью, миражом...
Кочует тайно, в облике чужом.

2.

Из рассыпанного пепла,
Из рассказанного пекла,
Где Ассирия намокла,
Где уткнулся ветер в стёкла,

Проступала: сквозь портреты,
Строчки писем, бересту —
Та, которой сны согреты,
До которой дорасту

Слишком поздно, спозаранку,
Как жар-птицу ухватив,
Вызнав плакальщиц огранку
И садовников мотив,  —

Тайна вымысла предстала:
Изнутри наружу явь.
Как кристалл внутри кристалла,
Невозможное, представь:

Дети счастливы, здоровы,
Заигрались на лугах.
И пятнистые коровы,
Зычно молоко отдав,

Растянулись вдоль дороги,
Коротая Млечный путь.
И слегка хмельные боги,
Собираются макнуть

Свои кисти в даль без края,
В лунный блеск ночей своих...
Звёзды в строчки собирая,
Освещает склоны стих.

3.

Издёрганный, заглатывая смрад
Казённого, пропахшего расстрелом,
Сырого воздуха — в потоке угорелом —
Предлинный день подлунной ночи рад!

Здесь вместо рук — торчащие оглобли
Перевернувшихся в ночи телег.
И эмигрантом белым первый снег.
И города от пустоты оглохли!

Раздаренные нервы не вернуть.
Желание учить превозмогая,
Вновь зиждется Вселенная другая,
Оживших бредней взбалтывая муть.

Какой там, смысл!  — Лишь клочья слов из ваты,
Летят на пол вдоль сомкнутых гардин.
И, натирая лампу, Аладдин,
Вдруг, шепчет правду: Все мы виноваты...

Но, спешно спохватившись, об ином :
Как в двери антилопа бьёт копытом;
Как грусть сусальна в городе забытом,
Залитом — лунной ночью и вином.

Гарпун вонзают в спины китобои...
Ствол наповал охотится на львов...
И Николая князь оставил Львов...
Таранят лбами грязный стол ковбои...

Посыпались герои со стены
И скрещенные сабли, и доспехи,
И встречный каждый делает успехи,
Но тайны дней ещё не сочтены.


4.

Не царствует. Лишь в сумерках заметна,
На вздрогнувших ресницах оседая,
Не пеплом — тишиной, в которой: Этна
И Далай-лама, и прохладный лад Валдая,
И в даль взошедшая, стихает в дымке стая.

Как будто снег над только что зарытой
Душою Петербурга — падай, падай —
Подай копеечку, прохожий, брось в корыто!
Пусть бродит эхо каменной аркадой.
Пусть вороны не проворонят падаль.

Чай не допит. Ушла и не вернула :
Надежду, Осипа, осыпавшийся оспой
Двадцатый век, тяжёлый скрип баула
И сферу, оказавшуюся плоской...
И раздаёт посулы Луций Сулла!

И с барского плеча согреют груду
Валяющихся улиц, пьяных в доску.
И в обескровленной стране забуду
Об окровавленной строке, в полоску

Топорщится пиджак из Москвашвея!
И тайну слова — в проруби баграми..
Иль тайны вовсе нет!? Нагрянь на грани!
Там, скрученный руками в рог бараний,
Тюльпан в снегу, довлеет, хорошея...

 

© Copyright: Вадим Шарыгин, 2021
Свидетельство о публикации №121102003964