Три стихотворения о главном

1.

Дверь мира моего,
распахнутая настежь дверь перед толпой,  —
Скупая роскошь вынужденной крови.

И на осколках, выходящих в звёзды, окон
Лишь счастья срезанного локон, век рябой —
Лениво восседает — день коровий

На переполненных ресницах — снится мне
Чудесный мир : порхает стрекоза над басней, над Крыловым,
Над пользой муравьёв, ползущих строем по стране,
И превосходит труд их — делом плёвым.

С незваными пью чайный цвет орнаментов пустых
И угощаю пресных присно памятным закатом.
Спит, настежь двери распахнувший, пахнущий ветрами стих,
И над пространством в тысячи египетских локтей
рукав нетканой тишины закатан.

Обнажена
обглоданная взглядами
музы'ка медных труб, горнист

Сомкнул уста
и не раздастся больше позывной к отходу.
Разбитый полк. Перебинтованная тишь. И путь тернист.
Не поддаётся пришлым — горность горна, мыса Горна шквал,
ни впредь, ни сходу!

Дверь братства моего,
распахнутая настежь дверь перед толпой.
С улыбкою в крови встречаю чуждых и чужих, и всяких-разных тоже...
Как крылья сломаны у ласточки слепой!
И как же, Господи, она одна, до дна, поверь,
И как же настежь дверь!
И как мы с ласточкою, «настежь», схожи.

2.

Состарилась эпоха, вышла в ночь,
Забрав с собою вкрадчивость размаха.
Стеснительность, достойная помочь,
Сменилась беспробудным буйством страха.

Все умерли. И только шантрапа,
Вошедши в пору, в силу, бродит всуе.
Проломлены пустые черепа —
Тупым предметом дней. Тоску рисуя,

Моя переиначенная речь
Напрасно расточает блажь былого.
Пора пришла клыками подналечь
На жрачный жар нанизанного слова!

И только в потаённых жерлах глаз:
Огарок мыслей, зов свечи редчайший.
И сумерек расплывчатый топаз,
И сутолоки вспененные чаши...

Состарились: в конце тоннелей свет,
Мечты, что стали мельче и покойней...
На привязи — полёт пустых планет.
Застыли сны, как вкопанные кони.

3.

Бушует тишина.
И тайна тайн ещё в бутонах.
По лезвию, по кромке памяти входите —

В высокий небом дом,
в котором, будто в тоннах,
отсутствие людей и стол на шестерых.
Правдивых вымыслов ваятель и воитель —
глубоководной спутанности стих:

О шумном, о шумерском и о мерзком — ярко!
О сшибке праведных и праздничных глаголя,
О том, как сцеживает звучность, как доярка,
Строка от Бога, от Ван Гога до Де Голля!

Развешены повешенных портреты
На всех отсутствующих стенах, лица в ряд.
Высокой кровью дерзновения согреты
И дом заброшенный, и люди говорят

О чём-то тихо, свет вполголоса отныне...
Бурлит и бродит во хмелю веков лучом
Великовозрастное солнце, и в камине
Сгорают ласковые речи ни о чём.

О сколько вас, забредших понаслышке,
В телесно-тесный дом, в холодный сруб!
Прижизненно вмещают гибель книжки,
Так кормят Хлебникова — хлебной коркой с рук.

Дом спит
в стране голубоглазой,
Которой нет карте ни одной.
Жизнь бросилась... Поднимут водолазы
Души останки, притворившиеся мной.

… Бушует тишина.
И таинство растерзанной вселенной —
Московской калькой «петербурженных» огней,
да взглядом любящим возлюбленность — предстало.

С буржуйкой стынет дом,
дым, пепел догоревшего полена...
Ночное солнце припекает боль сильней.
И на погосте века тень от пьедестала.


 

© Copyright: Вадим Шарыгин, 2021
Свидетельство о публикации №121080904711