Сомкнулись сумерки
 

«Стихотворная речь не всегда значит поэтическая, и ни важность предмета, ни сила чувства, которым она вызвана, ещё не делают её поэзией. Например, молитве, чтобы стать поэзией, надо ещё стать искусством. Поэзия есть молитва не всякого настроенного человека, но непременно — художника, искушённого в своём ремесле. Она располагает особыми, специфическими художественными средствами, но зато и подчиняется формальным и эстетическим законам, не нормируемым религиозно. Молитва, вполне оправданная эмоционально и религиозно,  — чтоб стать поэзией, должна быть оправдана ещё и литературно. Дело в том, что психологическая убедительность не совпадает с литературной. Читатель — не просто авторский наперсник, перед которым достаточно раскрыть сердце и мысль, чтоб возникла поэзия. То, что в индивидуальном переживании автора, в его мысли, в его личной «молитве» и трогательно, и правдиво, и даже глубоко, всегда вызывает в отзывчивом читателе  искреннее сочувствие по человечеству, но такое сочувствие отнюдь ещё не обязывает к сочувствию художественному, без которого не возникнут меж автором и читателем отношения поэтические (иными словами — не возникнет сама поэзия). Поэзия требует установления особой, чисто литературной связи, достигаемой столь же специальными, литературными способами воздействия. Поэт должен уметь и хотеть ими пользоваться. Слово своё (и порой даже самое чувство и самую мысль) ему приходится подчинять законам и правилам поэтического ремесла, иначе пребудет оно дневником, исповедью, молитвой — но не поэзией... Вера в документальную силу переживания обманчива. Переживание, даже самое поэтическое по внутреннему свойству и с совершенной точностью закреплённое на бумаге, всё ещё не образует поэзии».
   
                                                                                              Владислав Ходасевич

 

1.
 

Сомкнулись сумерки : прозрачный занавес,
                                   тюль призрачный, истому колыхая,
Остановившегося облика июня юный след...

 

Воображения сметает кисть лихая
С холста судьбы — дичь сорных трав,
И звёздами воздет

 

Глубокий кобальт неба, мне бы нёбо это
Необозримой глотки бога слёз
Промерить причитаньем птиц ночных, пускай, планета
Летит туда, куда отживших, отбывших срок жизни, свёз

 

Обоз грохочущий — в кумач одетые дормезы, дроги, дровни, сани —
За горизонт событий тянут буйволы саванн.
Соотносясь с лимонной цедрой снов, что сотворяем сами,
И с беззащитностью, с которой звоном колокола зван,  —

 

Восходит в бездну тризны* зов тысячелетий! И предстают прецессии покровы :
Из звёзд мерцающих, из крошева хорошего улова —
В пространном неводе просторных слов — закат багровый,
Румянец тайн и ворох истин — родимое, по цвету сердца, Слово —

 

Ведёт, уводит, увлекая... И данью звука облагая, и, дланью будто, облегая
Золотоносным гулом пчёл — нектар тягучий, приторные крохи
Из сердцевин цветов — земля, какая-то насквозь промокшая, другая,
Располагается на камнепадной отмели эпохи...

 

Сомкнулись ветви странниц-яблонь на страницах, на разрисованных вручную,
Разлегшейся на тёплом дне стола, старинной, как стрела, сторонней книги :
Там розы чайные, посеребрённые луной глаза —  воруют тьму ночую...
И тайн, сорвавшихся с цепей, гремят, громят покой вериги!

 

Вакханки, спутницы, менады Диониса, тирсы, свиты —
Безумных шествий рык, в пятнистой шкуре, век за веком,
Олень израненный, гонимый человеком...
И воедино сумерки с перестаревшими глазами слиты.

 

*тризна — (здесь) в значении : борьба, страдальство, подвиг
 

2.
 

Ветер нахлынул :  на ветви, на кроны, на абрис полуденных сосен.
Явь летнего сада чуть смешана с толикой додинастических ливней над дельтою Нила.
И так одинаков : в разгаре громады чудес колоннады Карнака
и в мареве сада — взмах бабочки —  магом случайно себя возомнила :
Чуткая к преображению вымысла истина, истово сносен —

 

Вид, не имеющий формы и времени, граней пространства — получен
Из варева вед и видений — мир отсвета, отклика — карточный домик, озвученный взмывом
Вёсел над тонущим блеском трёх звёзд Ориона, под скрипы уключин...
И так хорошо нам живётся вдвоём — там, где в звёзды промолвлен проём,
в давнем доме счастливом!

 

Вертер нахлынул : на берег души, на промозглую сушь поколений!
Тоска и досада. И копоть от факелов, ищущих солнце на сводах пещеры Платона.
Бег. Без оглядки. Стремглав и навстречу погибели, как бы олени...
И, стронутых выстрелом, дней не догнать... Не восполнив друг друга,
в бескрайних высотах потонут.

 

3.
 

Я буду отсутствовать в самой причудливой гуще всеядных событий,
Застигнутый счастьем, пожалуй, каким-то всевидящим оком,
Засыпанный, застланный затемно зыбкостью залежей зеленоватых...

 

Я лишь прикоснулся губами к просёлочной тайне созвездий высоких,
К внезапному ливню догадки о том, что такое быть всяким.
Насквозь впечатляет бесформенность форм облаков и случайный шум капель.

 

В разгаре отсутствия истины истово пестует инок икону и кони
Раскатом копыт по расстеленным травам рассвет разбудили.
И до горизонта виднелся на полном скаку ветер в гривах.

 

Но как же, отсутствуя, бродят этюды Шопена по дачным участкам
Страны с участившимся пульсом чудес, с тёплой мглой на верандах!
(1) И чайка летит на потрёпанном небе в заезженной пьесе по кругу...
(2) И чайка в заезженной пьесе вконец заблудилась в трёх сёстрах...

 

И только и радости — что пошевеливать угли от звёзд в топке ночи,
И вновь обкорнать календарь, сдёрнув тему июня,
И в небо промолвить: «Я буду отсутствовать... в гуще всеядных событий».



4.
 

Блаженна блажь ржавеющих отрогов,
Иль караванов ватных шаг верблюжий...
Ресницами тяжёлыми потрогав
Край времени на дне небесной лужи,

 

Свидетельствую явь бессонных маршей –
Спускающихся лестниц ввысь ступени.
В разгаре взглядов делается старше
Цвет взмахов крыльев, стелется степенней –

 

Святое безразличье водомерки,
Летящей по небесной глади пруда.
Ввысь вспенен брют! Сомкнув икринки нерки,
Жируют челюсти приземистого чуда!

 

Ужиться за столом тебе и мне бы...
Но некогда – лететь по глади летней,
Но никогда – не вымолвить вдоль неба
Нот, обронённых в ночь влюблённой лютней!

 

Всё ближе Царство... ярче гомон птичий,
Прозрачней хор Плеяд... Душа нагая...
Седой старик в грудь палкой с неба тычет
Иль, крылья в кровь, несут, оберегая?

 

Блаженна брешь – в краеугольной кладке
Избившегося напрочь сердца, длится
Укромный, больше века день, и сладкий
Взмахнула ветер выспренная птица...


© Copyright: Вадим Шарыгин, 2022
Свидетельство о публикации №122070403481