Рембрандт. Пролог эпилога

«Письму Рембрандта свойственен особый ритм, порождаемый ритмом всего его душевно-телесного бытия, который мы чувствуем в его крючковато изогнутом, закруглённо ласкающем мазке.. Но к чему применил бы Рембрандт этот свой врождённый ритм, чему послужил бы им, если бы не было у него религиозного опыта огромной глубины и силы?».

 

1.

В высоких мрачных залах с колоннадами
Полотна речи масляной развешены —
Огарки света Рембрандта и надо ли
Тебе стяжать покой — двужильный, бешеный?

Тебе бы дальше жить мой странник, странница
Но ты сдвигаешь воздух этот каменный,
Шагами меря море чувств, и станется
С меня — возвысить жизнь, а не то — канем мы

В глухонемых колодцах чудо-города,
Где крикнешь: «Жизнь!», но... эхом мёртвым свесится
Покой... И обойдётся вечность дорого,
Всем убиенным домочадцам сверстница.

Обдаст огнём догадки: Рембрандт кончился!
На веки, будто путь в метель заветную.
И пламенем свечи стелился, корчился
Предсмертный ветер, истиной заведую:

Об долгом взгляде брошенного вскорости!
О счастье дней на крючьях стен развешенном.
Портреты взгляда! И огарок горести
Прольёт дрожащий свет во мраке бешеном.


2.

И целая жизнь при свечах, до огарков с рассветом.
И каменный город, и кисть, и рука навесу.
И стоило быть мне великого мрака поэтом,
Чтоб верить, что речь на полотна его нанесу?

Старик на стремянке. И темень, как будто в оправе.
На подступах к сердцу : холодная кровь и клинок.
Рука навесу измождённую душу поправит
На тесном портрете, в котором он так одинок.

Как принял отец возвращение сына былого,
Каким он пред очи предстал дорогим!
Господствует тьма, кистью мрак избалован,
Но видится счастье, впервые, каким-то другим!

Полотна висят. Вздулись вены на шее.
Вот-вот не удержат весомость холстов!
А снег, поминутно собой хорошея,
Разбившись об землю, растаять готов...

Схоронены все. Лишь одни музыканты,
В каком-то давно позабытом дому,
Играют, встречают — Вергилия, Канта...
От Кента до Данте пространство в дыму.

Вместят — караваны веков —  галереи.
Смеющейся, Саския вспомнится мне!
И чудится, будто в ночи Лорелея,
Размытое счастье в разбитом окне.

Седые потуги апостола Павла
И бегство в Египет, и снятье с креста...
И помнишь, кувшинка легонько плавала
По глади небесной, тиха и проста?

И целую ночь при свече, до последнего всплеска,
Старик на стремянке, облепленный мраком, без сил.
Тяжёлая рама. И двинулся ком к горлу веско...
Отсутствуя, голос о чём-то зачем-то просил.


3.

Иссякший день – внатяг над бездною канат.
Свет медлит, как нога канатоходца...
Мерцанье царств. И осязаемый накат
Кромешных волн, им медлить удаётся:

Вдоль, полных чертыхающимся эхом, стен;
Над тонущей в каналах черепицей.
Плащ тайны – волоком по площадям, затем
Желанье мельниц чинно торопиться.

Колеблются. Чтут потаённость фитили,
Пропитанные взглядом одиноким.
Дома замедленною тенью надели,
Подлунность, приснопамятная многим!

Начало соприкосновенья языка
И медно-грудой плоти колокольной —
Боом-лбом...Как тишина над миром велика!
И жизнь бредёт тропинкою окольной.

Художника зовёт сплочённый свет свечи,
Поэта ждёт чертог кромешной речи!
Читая, обморок и оторопь сличи
Там, где звезда тоске противоречит.


 

© Copyright: Вадим Шарыгин, 2020
Свидетельство о публикации №120112304209