Мандельштаму

                                                                                                         «Сохрани мою речь навсегда...»


Настала торжественность : памяти, взгляда и голоса обнажена —
Темна беззащитная стать, как в чернила макнули.
И длится секунда, как падая, слышит расстрелянных стоны княжна,
И царствует ночь только в пору цветущих магнолий!

Сухими напейся слезами из Чистых прудов!
Мне стих Тридцать первого года — прожить бы вручную.
И пляшет духанщиком день, все чаинки продав,
И речь окунают в ангарскую прорубь ночную.

Хватающих воздух губами, зашедшихся кашлем, блаженных найди —
Ходячие тени, свершившихся лет доходяги —
В осеннюю блажь погружённые строки, у коих вся смерть впереди,
Хватили из мёрзлой бадьи веселящейся браги!

И грянулась оземь давно ненавистная весть:
Что нет таких горл на земле, чтобы выпростать свары
Ночных камнепадов, и тихо при этом учесть,
Ночных «воронков» ужасающе-тихие фары...

Свой голос остывшей буржуйки отставший запишет поэт, наготу.
И бледные тени трамваев, злой дребезг вбирая,
В моём, до костей обнажённом, в сиротском, в таком же  московском году
Исчезнут под натиском солнца, в разгаре раздрая.


9.09.2020 года


 

© Copyright: Вадим Шарыгин, 2020
Свидетельство о публикации №120100900412 

Моя строка
 

1.

Потомок я величественной знати —
Мне в незаконнорожденной строке
Не спится еженощно, так и знайте,
От мира —  в двух шагах, и вдалеке.

Мой в меру нервен стих, и верен в меру
Сей, меблированной гробами тишине;
Перенимающий кромешную манеру
Ночей — молчит, не слышен, тише нет.

Уснувший сон. В нём радость петь уныло,
Над срезанными розами витать;
Семь тысяч звёзд, семь тысяч лет у Нила,
Как день один, прожить и благодать

Слепой туманности, до самой Андромеды
Дотянет долговечность смертных строк.
Стихи, нахлебники и дармоеды,
Не вышли с хлебом-солью на порог —

Не встретили читателей  цветами:
В Елабуге — все ночи напролёт,
В Воронеже, хлебнувши испытаний,
Ночь снадобье от жизни в горло льёт!

И нет такого сна, такого бреда,
Который бы не ведала строка,
Которую мой современник предал
И гнал взашей, как дворник дурака!

Я, незаконнорожденный потомок
Сложивших головы на подступах к утру,
В величественной близости потёмок
Раскрашу жизнь в цвет чайки и сотру.


2.

Уже строка, страдая сединою, постарела.
Слепа достаточно, чтоб биться мотыльком
В дверь заколоченную — там застолье и с тарелок
Свисают тени, с едоками не знаком.

Ушаты хляби ледяной и смыслов коромысло.
Стоять бы пугалом и дальше вдоль пустот!
Мой выпотрошен век, вершит подёнщик кару мысли,
Но, пусть, вот этот остановится, пусть, тот,

В котором бог завуалированный, «завуаленный»,
Пусть губы добрых производят шёпот злой.
Слова, назначенные умирать, в трясину свалены.
В глухой сторонке свет, посыпанный золой...

Дымит сырой валежник, до костей не согревая.
В сыром изгнании душа не закипит.
Справляет новоселье кладбищ заревая
Полоска неба, ублажая цветом вид.

Уже строка, взыграв улыбкою, простилась с летом.
Ах, чадо божие, как мне согреть твой лик!
В глуши прозрачной лицезреть, оставшимся поэтом,
Приметы смутные таинственных улик:

Как ширятся, как разбазаривают суть примятую
Шагами по тевтонской гладкости камней.
-Держись за чёрное, вон, едет трубочист! — приметою
Из детства поделюсь и сделаюсь слышней

Среди идущих по делам, не знающих, того ли:
Как долго падает уроненный пенал;
Как ветер нескончаемо равниною доволен,
И как прохожий в дождь щенка ногой пинал?

И каменной водой фонтанов брызжет мрак столетий,
И вновь суть обездвиженной строки ясна :
Чтобы смогла пройти, моя Джульетта Капулетти,
По чёрной кромке беломраморного сна.

3.

Строка, ты взвалила на узкие плечи
Совсем и вовек не подъёмную ношу!
Смертельный тебя Мандельштам полечит,
Калечат тебя и твой голос изношен!

Из ножен — калёный кинжал доставая,
Я, вдруг, передумал, обмяк, вы простите...
И комната, с видом на жизнь, гостевая,
Заставлена острым, как шпилями Питер.

О чём бы, о ком бы ни пела, ни стыла,
Всё это напрасно! Здесь, жизнь доживая,
Скрипит обветшалая участь настила
И плачет ночами вода дождевая.

Строка, ты взвалила на плечи поклажу :
Набитые воздухом сна саквояжи.
Слова твои странные ветром поглажу,
Пусть облик останется чист и вальяжен.

Путь крытый соломой. Летит Саломея.
И дёгтем несёт от колёс шарабана.
Прощай. Уезжай, ничего не имея,
Разбейся, как капля из медного крана!

Насквозь бесполезна. Сомнительно зрела.
Кого ты уводишь, куда, в тень разлуки?
Строка, ты напрасно звездою сгорела —
Слегка осветила озябшие руки.


 

© Copyright: Вадим Шарыгин, 2020
Свидетельство о публикации №120100506251 

За моею спиною

«Когда я говорю о поэзии, я всем сердцем учитываю трагедию Серебряного века — гибель лучших поэтов от рук далеко не худших своих современников. Эту трагедию, эту гибель я включаю отныне в определение поэзии, в определение любви к поэзии и в сущность взаимоотношений обыкновенного и талантливого, а также в содержание пути поэзии, который реализуется не столько навстречу современникам, сколько в противоток им. Именно эта гибель должна обязывать популяризаторов поэзии — крайне осторожно относиться к наращиванию и поддержанию потока поверхностных посиделок с участием посредственных поэтов и поэтов средней руки, а всех любителей поэзии, пописывающих стихи на своём досуге, гибель лучших поэтов Серебряного века должна обязывать — трижды подумать, прежде чем выставлять своё творчество на публичное обозрение».
                Вадим Шарыгин 


За моею спиною:
свершившейся жизни, порою глубокой, —
Остывшие, бывшие, ставшие тихими до немоты голоса.
Погружает в замочную скважину ключ мой бездомный Набоков.
Отставший Печорина взгляд, будто пыль из-под медленного колеса.

И какие-то скучные люди на стульчиках в доме, в котором
Распиленных заживо нервов и всплеснутых рук возлежали куски.
Я пытаюсь идти нескончаемо-длинным пустым коридором,
Питаясь прогоркшим признанием в необоримости свежей тоски.

За моею спиною:
 родной Мандельштам, истекающий криком
В записочке, еле вложила рука в сильно дышащий клеем конверт.
Умирать не новей среди вас, современники, в холоде диком,
Но шаг мой, вдоль синего неба, по-снежному светел, по-прежнему тверд!

Везут и везут, вдоль меня, в даль судеб, мою хоронить Марину.
Повешенный роняют в Камергерском люстры свет... Господи, прости!
И я украдкой гляну вам в глаза и осторожненько низрину
Весь звёздный блеск, пускай прекрасно возлежит на бледно-каменном пути.

За моею спиною:
догадка смутная и страшная, тлея
Окурком на бульваре брошенном Тверском, о том что жизни больше нет —
Осталась догорать... И я, их бронзовые облики лелея,
Среди ходячих мертвецов живу, живущий по наитию поэт.

Пусть всё напрасно здесь, есть только ты и сад наш, обронивший листья.
И пуля ворвалась в Ван Гога посреди кромешных стай... Вернулся, лёг...
Дом ледяной, пусть обманула сказочного зайца морда лисья,
Всё смоет опоздавший к смерти дождь — высоких заблуждений эпилог.


 


 

© Copyright: Вадим Шарыгин, 2020
Свидетельство о публикации №120092706578 

Уходящее лето, постой!


 

Уходящее лето, постой!
Ускользают сквозь пальцы барханы.
И листок, как платочек простой,
И качается смысл бездыханный...

В остывающем мареве лет
Чуть виднеется, брезжит, теплея,
Жизнь, которую жаждет поэт,
От которой осталась аллея.

Каплевидная суть куполов:
Так сусальная слезоточива!
А ещё — небеса уколов
Шпилем каменным, сладкое чтиво

Пожелтевшие недра явит:
В тихом омуте книг утопая,
Уходящего вкус ядовит;
Подступает минута слепая —

Комом. Тишь в переулке лихом.
Эх, о б н я ть  э х о  б ы, о б ъ я с н и ть  б ы,
Только пусто, стоишь женихом,
Опоздавшим в лазурность женитьбы!

Драгоценных имен времена —
На камнях начертания или
На ч е р т а  г л а с н о с ть  р т а  в к р а п л е н а
В ароматную гладкость ванили?!

Позади уже будущий день.
Жизнь, отлитая в бронзе застыла.
Ночь застала, застигла, одень
В плащ со звёздами обруч светила!

Покажись непроглядная, спой,
Обними, каплевидная, где ты!
Тихий марш. Барабанщиков строй
На покатом закате планеты.


 

© Copyright: Вадим Шарыгин, 2020
Свидетельство о публикации №120082003787 

Цикл стихотворений Наш сад
 


 

  Приветствую вас, идущие к смерти, граждане выживания!
 
Эпоха человека телесного подходит к своему логическому и трагическому тупику. Многомиллиардной многовековой кровавой ценой оплачен путь человечества, у которого «еле -еле душа в теле». Выживание тел любой ценой уже давно превратило заявленную эволюцию человека в деградацию человечества. Человечество с «телесной душой», или с душами каторжно подчинёнными интересам тел создаёт так называемые отдушины для тех, например, самых совестливых, вдумчивых, которым недостаточно цели материального «благополучия до гроба». Для их успокоения, для их «культурно-возвышающего досуга», для поддержания в них иллюзии духовного роста возникло так называемое массовое или поточное искусство: поток болтологии, конвейер поверхностных говорилен, (каждая аренка зрелищ, безусловно, со своими кукловодами), там культивируется разнообразие ничтожного.  Лаборатории по увеличению «телесности» (поверхностности) в каждой душе, «душевые кабины» с льющейся на головы любителей помыться «душевностью», где в меру приятия поставлены на поток мероприятия, отрабатывающие уравниловку — социальные площадки  взаимного обмена банальностями, тривиальностями, событиями культурного досуга имени Штольца.

Созданные людьми : религии и  божества и весь научный метод «ощупывания слона» ослепшими в платоновской пещере мудрецами, и все блага цивилизации розетки или технического прогресса — сотворили многомиллиардную толпу разнообразно-одинаковых, однозначно-одиноких и коллективно-брошенных на произвол судьбы обитателей плоскости или поверхности жизни, добрых или злых, порядочных или непорядочных, молодых и старых попутчиков «выживания с огоньком». Созданные в седой древности сердобольными мудрецами идеи посмертной лучшей жизни, якобы гарантированной всем добросовестным земным труженикам сразу после остановки сердца, как земная пенсия для пенсионеров, обросли, к тому же, многовековой щетиной домыслов, легенд, слухов, искажений, иллюзий и обманов. Каждая последующая «современность» обрастает нарастающим числом «временщиков».

Тупик телесного в душах человечества близок и неминуем. Повальная потребность в виртуальности неспроста сделалась «повальной». Сам принцип, на котором построена так называемая виртуальность : когда пользователь, на какое-то «безвременное время» освобождается от привычного «чугунного» в возможностях выживания и превращается в творца, в героя, в волшебника, способного быть одновременно и «жителем» и «зрителем» и «сценаристом» собственной жизни — говорит о том, что новые поколения людей устали от самих себя и алчут нового мира. Другое дело, что вместо действительно «нового» мира, вместо перехода на высшей уровень сознания —  нынешние дельцы или владельцы искусственно созданной «чёрной икры виртуальности» предлагают "новобранцам планетария" обретение не столько небесного состояния сознания, сколько механическую игрушку-подделку или переделку обрыдшей им действительности в форму с элементами вседозволенности и вседоступности. Многочисленные социальные сети, сайты и группы по интересам, где, казалось бы, резко расширяются возможности человеческой души в плане коммуникации, возможности представления себя другим участникам «телесного неба» и использования чужого опыта, на самом деле, представляют собой «прииски по добыче золотой середины», на которых доминируют : поверхностный подход к общению, к оценке; там, собранные вместе, так сказать, в единый кулак, люди средних способностей творчества и восприятия творчества, этим самым кулаком вышибают из своих рядов «золото высшей пробы» - подлинное искусство, талантливую, априори исключительно малочисленную часть каждой современности. И параллельно создают «нормальность», или потолок для неба, атмосферу времяпрепровождения, или творческой достаточности, при коей всем всё сходу понятно и приятно, и одна плоскость, сменяя и дополняя другую, помогает возвести «карточный домик» культурного досуга. Количество не переходит в качество. Вседозволенность и вседоступность не расширяют сознание или душу, но скукоживают её до средних размеров толпы, потока. «Средний» - это всегда «адаптирующийся к пустопорожнему», это остановившийся в росте или тяготеющий к мелочности взглядов... «Золотая середина» это не «золотая осень», не «роща золотая», это то или те, кто живёт под куполом неба, как под куполом цирка или планетария, не более того.

Напрасно я растрачиваю красноречие?
Излишне категоричен в оценках происходящего?

Возможно. Но также, возможно, более нужный вопрос:
Что делать тем, кто хочет выбраться из потока?

Мой ответ на этот вопрос такой:

-Нельзя просто «выбраться» из потока, выход из него будет означать для каждого решившегося — начало движения против потока, а это значит: увеличение личного одиночества, попадание или даже пропадание на территории забвения, обнаружение себя в некой «зоне отчуждения», когда, практически все милые и приятные доселе так называемые друзья, знакомые, почитатели, вдруг, перестанут понимать, замечать, поддерживать. Толпа или поток приветствует только своих, только участников стада. Чужаки никому не нужны. Как никому не нужны, например, талантливые читатели, талантливые поэты и поэзия, как таковая, и в целом искусство познавания нового состояния жизни, а не искусство поглощения поверхностной информации о том, что «у рояля то же, что и раньше»
Поэтому так мало в жизни самой жизни, поэтому так много культурно-образованных и так мало граждан вечности! Кроме того, выход из потока, как начальный импульс, — это откровенный разговор с самим собой : что представляешь, куда идёшь сам и куда ведёшь других, в каком отношении находишься к загубленным «культурными» людьми порывам, прорывам искусства к новым берегам, в каком отношении твой творческий досуг находится к росту численности «телесных душ» на земле?

Неизбывная грусть, коей как бы пропитано подлинное искусство, не прихоть создателей, а естественный отклик души художника (в том числе художника слова) на происходящее в человеческой жизни. «Талантливая грусть» содержит как бы два уровня содержания : собственно смысл, или «о чём сказано», смысл непосредственно вложенный в сказанное и другой, быть может, главный смысл — сумма приёмов, изобразительных средств, составляющих исполнение задуманного или «как» сказано. Степень богатства этого «как» и есть та самая  «талантливость». В отличии от простого или типового красноречия, талантливое «как» требует для своего обнаружения талантливого или опытного читателя, обогащённого не всем подряд, но лучшими образцами искусства поэзии, различающего нюансы, идущего глубже неска'занного, к несказа'нному в сказанном. Тогда грусть содержания превращается в торжество грусти, а значит в победу человека-читателя-поэта над данным состоянием жизни и приобщение к высшему состоянию сознания — к жизни сознания, а не «телесной души»...




1.

Уже не стихи —
Нечто беглое, болезное, богемное —
Пишутся? — Скупо виднеются в зеркале с вычурною оправою.
В яме оркестровой ударят —
            левою литаврою об правую!
С мечтою на губах о мире ином — под гимны погибну я...

Пейзаж, ополоснутый чувством Родины, прост и доходчива
Падшая минута, после умолкания звона колокольного...
Падая куда-то в глубины неба, чувствую, как долго больно вам,
Потоки патоки слов и, вдруг, искры из-под резца зодчего! —

От обескураженности и обезображенный нервами,
Выронив в память взгляд, ослеплённый озарением, в тихой заводи,
Бросился, из окна в жизнь...
                В мемориальную тишину слёз, в зал войди,
В будущем будучи другом, взбуженный петухами первыми...

Пропахший, пропащий —
напропалую, ночью, по го-ло-вам,
Надцатый век: крадучись близится, незачем мне с ним видеться!
Клацают капканами леса, волки дрожат по ло-го-ва'м,
Тает над костром, истончается белоснежная девица...

Грозы-молнии. Статность. Старость. Успеть опростоволоситься...
Камня на камне не останется : от мира, от сада нашего!
Жил бы да жил...До'жил – вены об лезвие бритвы изнашивал!
Уже не стихии... А так, бездомная разноголосица...


2.

Как осторожно, будучи со сна,
Сослепу будто,
Заполоняет ветками сосна —
Сонное утро.

Захватывает хвоею растущей
Пространства голосистые тишины.
Там что-то происходит в ранней гуще...
Ты почерком убористым пиши мне:

О том, как долгожданно пали капли,
Успев причиною побыть для сгустков света;
О том, как мыслей медленные пакли
Распространились в самое горнило лета.

Застывшей молодости черпая горстями
Безмолвие безумствующей бязи,
Идём притихшими нежданными гостями
В напитанную ливнем зыбкость зяби!

Как изразцово, будучи со мной,
Иглы сближая,
Усугубляет радости сосной,
Общность чужая!

Роднеет с каждым шагом, почему
Так ни при чём я к миру слёз, так надо?
Беспамятство, как примус, починю,
Не покладая рук, в объятьях сада,

В обнимку с мятным ворохом цветов,
Взгляд раскачав на веточке ольховой,
К вечнозелёной юности готов,
Срываясь в сон соснового алькова!

3.

Утренний ветер,
солнечный, свежий,
Купы раскачены. Небо тугое.
Раннее счастье. Утро. И где же
Грусть и печаль? - Мир под ногою.

Царствует ветер напропалую,
Парусом вздулась земля и до неба
Вновь далеко, и как будто целую,
Быль эту ветреную, да небыль!

Утренний кофе — по чашкам, по чащам —
Бешено ветер крадётся шершавый.
Мне бы одумываться почаще,
Просто, для рифмы, для фирмы, Варшаву

Втиснуть в строку, молоком заливая
Чёрную гущу, глоток первозданный...
Утро. И я, из души вылезая,
Вкрадчиво существовать перестану.

День, разгораясь в кристалле глубоком,
Чист и прозрачен, и воздухоносен.
Над Александром распахнутым Блоком —
Утренний полдень, спадающий с сосен.


4.

Когда-нибудь в окне не загорится —
В твоём, там, в том иль в этом, в нашем —
Погаснет навсегда и кто-нибудь другой,
Чужой, далёкий — ток согнёт дугой
В давнишней лампе запылённой,
И брызнет запоздалый свет, и клёна
Лист дёрнется, так мы вдогонку машем...
Когда-нибудь в окне — другие лица.

А нынче свет ещё проистекает прочь,
Ещё сжигает сумерки помалу...
Тень долгая, как взгляд вослед каналу.
Твердеет тишина и рдеет ночь...

Теряясь в недрах летней темени,
Проигрывая ей иль уступая,  —
Одноэтажный свет... А с теми ли —
Ты мыслями живёшь, душа скупая?

Когда-нибудь наш дом, погасшей жизнью полон,
Ослепшими от пыли стёклами окон
Встречая свет зари в саду надсадно полом,
Ветшая, будет ждать и вспоминать, о ком?

О сгинувших в объятьях тьмы кромешной —
Бездомный вспомнит дом, один...
Взблеск звёзд в безветрии гардин...
Мечты, состарившись, сбылись? Конешно.

5.

В нашем саду,
Там где неба касаются ивы,
Звёздного неба касаются гривы —
Дальних костров, возлетая игриво,
Искры, вдоль песен, одна за другою:
Танго. Вахтангов. Всплеск Ганга. Изгою —
Нашему саду — вишнёвые воды,
Древнему миру — гранитные своды...
Доводы вдовые, всплески Га-ва-ны,
Рожь, подо Ржевом пустые ва-го-ны;
Анды. Меандр. Веранда. Затихли,
Пали— за Волхов, за Тихвин, за тех ли
Отдали жизни? Ввысь души отдали,
Звякнули на гимнастёрках медали...

В нашем саду — затеваются блики,
Облики отблесков, лик многоликий
Тайны и тени от счастья людского.
Сад паутинками яблоней скован...

Мир оцинкованный, день оцелован —
Птахами... Плахами и топорами —
Сад окружённый наш! И то, пора мне
Выкрикнуть, выкровить душу об кромку
Острого неба, и плачется громко,
Вспыхнула крыльями, птица лесная...
Острова неба достигнул ли, сна я?
Сад засыпает, печалей не зная...

Ночь. Обронённые шорохи лета.
Сон нас спасает от жизни от этой!
Душная оторопь ветра и веток.
Этот стрелок, он пронзительно меток:
В самое сердце... Холст кровью заката
Мастер грунтует... Безумьем богата
Неизгладимая тема поэта:
Пти-чек ти-пич-ная по-леч-ка спета...

В нашем саду,
Там, где вечности нет и в помине,
По мановению всех дуновений,
Всех Дунаевских и взмаха ресниц,
Жизнь улыбнулась в глаза Мельпомене,
Перепиликав оркестр вселенский —
Перекликавшейся парой синиц!

6.

Когда-нибудь небо — размером с окно,
Когда-нибудь серого неба сукно.
И рядом : ни дома, ни Дона,
ни лебеди белой,
ни царства Гвидона,
ни взгляда родного.

И сомкнуты губы,
и сад вечереющий, а в далеке,
кисельного берега край в молоке —
 вспомнится снова.

Последним, не дай бог, остаться, кто вёл
Под ручку, как будто, под музыку пчёл,
Уснувшую душу в горнило цветка,
Кто лишнюю жизнь продавал с молотка;
 
Уж лучше валяться на паперти века чужого.
И след от сгоревшей мечты, будто след от ожога,
На сердце. И дождь тишины — дождь, который
Застенки мокрит, льёт за стенкой столетней конторы...

Я лишь притворяюсь живым, я живу — в меру сил?!
Дождь, падая, шёл — моросил, моросил, моросил...

Когда-нибудь не на года — на недели и месяцы,
А то на минуты счёт жизни, на дни.
Мерцают докуренных судеб огни...
Эх, вместо бы месяца на небосклоне повеситься...

И, как подаяние, на распростёртой ладони уместятся —
Голодные крохи времён или слёзы,
мешавшие вдоволь и вдосталь проститься :
С нашитой на занавес, канувшей за морем, птицей,
с эскадрой виднеющихся навсегда кораблей,
вовсю преисполненных дымом,
за всех распростившихся с домом,
сжигающих в топках: остатки надежд и углей.

Когда-нибудь — слёзы по впалым,
усталым окраинам глаз — пересохнут, одна за другой.
И тысячелетние сны, прерываясь на явь,
убаюкают душу, укрытую стареньким пледом.
И ты, мой товарищ по жизни смертельной —
живущий, живущая следом;
И ты, моя радость, и ты, мой вселенский дружок дорогой,
Уснёшь в этот раз... И останется путь,
истопленный в топке и стоптанный, пусть,
никому не известен, не слышен, не выдан, не ведом.

Всем тем, кто вослед : никуда не идти,
И небо — с больничного вида окном,
На клумбе валяется выцветший гном.
И мокнут последние метры пути...
И пляс скоморохов в разгаре!

Оставят в покое, раз горе...
И карточным шулером жизнь объегорит
Всё новых и новых за круглым столом,
Луной освещая рассказ о былом...

Кобылам хвосты накрути,
Сбываться, сбиваясь с пути,
Заветной тоске суждено!

...К перрону, на станцию Дно,
Окутанный дымом, печалью, снегами,
Подходит состав... У царя под ногами —
Чуть впавший в безумие мир — отречённый...
Когда-нибудь ты или я... Ни при чём мы!

Когда-нибудь сбудется смерть
и чужими шагами
по нашим тропинкам
пройдут :

Широкие тени вселенских минут,
Покой всесусветный высокой гряды облаков,
Слепой, в кандалах, с перезвоном оков,
Придуманный день, например, понедельник
И лет промелькнувших обрюзгший бездельник...

Когда-нибудь, но не сейчас, не сегодня.
Сегодня кофейником к чашечке наклонена —
Июньская благость бессменного лета Господня —
Ах, как ароматна за смертное счастье цена!


7.

Ком, под себя все мечты подминая,
Катит, раздавленных стонов хоралы —
Жизнь, веки волчьим векам поднимая,
Страшная эра людей захворала.

Горести, судьбы, ручонки, ножонки —
Липкая масса, эпоха к эпохе.
Лёгкий монах, подминающий джонки...
В лёгких заглохших дела наши плохи!

Сад — на пути у кромешного жара,
Ком подступает, как к горлу, к забору!
Ишь, раскачался ботаник поджарый,
 Стойко плетётся куда-то, к базару —

Длинным, воняющим мясом прилавкам,
Тень подступает, ком комкает сроки :
Смерть кафедральным, анафема кафкам!
Сметь не поддаться толпе, будем строги

В наши последнего сада минуты!
Пришлых, не прошенных, скомканных встретим —
Убранным кофе — над кромкою смуты
Сад наш виднеется утречком этим.

8.

Наш сад поднебесный, который
Последний рубеж обороны.
Вокруг — пламенеют моторы,
Стрелки — выстрел в спину коронный,

Арена, шатёр декораций,
Глазастая дурь экстремалов...
И в голос молчащий Горацио,
И Господа Гамлету мало!

Четыре стены, одеяло,
Ограда могилы, альбомы —
Последний рубеж, обуяла
Вселенская дрожь и ведомы

В рай дудочкой, к самому краю —
Прожорливой бездне жаркое!
 Сам дудочник наш, умирая,
Не знает что это такое...

В бегах мир. Побеги, да корни.
Мы, за руки взявшись, прикроем...
Стоим, до конца не покорны,
Корниловским каменным строем!

Наш сад — э'то наше земное —
Небесной земли уголочек.
Эй там, кто остался, за мною,
Сражайтесь, без проволочек,

За небо, за жизнь — не такую
Как эта, здесь боги убоги!
Плакучею ивой тоскую
О небе высокой дороги.

9.

С чего-то же можно начать
этот звёздный, неслыханной благости сад в вышине?
С полуночной светлости взгляда в погасшем окне;

С сухого бокала вина, оживившем рубины столетий;
Теряющих розовость роз восходящие плети...

С легчайшей, безумно далёкой, с нечаянной и одинокой
повадкой летать — скорых пташек.
Смеющийся мелом: на клятвах, молитвах, знамёнах, заборах, — всевидящий Гашек —

Раскрыт на странице, пусть кажется, двадцать второй...
С того ли начать, что, вот так, насовсем, навсегда — ни при чём:
к миллиардам напрасных людей, к мириадам их дел и событий —
сад с видом на небо — любите, любите, любите, —
цветущей вселенской июньской порой!

Наш сад с не заплаканной прелестью... Где, в дымке талой
Начало безвременных необозримых седин?
Лишь сердцем на дне тишины моя жизнь разгадала
Размах одиночества, с грустью в обнимку сидим
В сгустившейся ночи — под куполом цирка, где грозди
Наклеенных звёзд, где с придуманных с горя богов
Сошла облицовка: «Не трогайте верящих, бросьте,
Под куполом ночи останется шелест шагов».

С кого-то же можно спросить
за несчастное счастье?  —Не надо!
Пусты небеса. Просто некому там на вопрос отвечать.
Безмолвие. Ни дуновения в веточках ветхого сада,
Сургуч раскалённой тоски на губах и твердеет печать.


10.

Переливаясь, будто каменный фонтан,
Горючей массой обомлевшего покоя,
Июньский облик дня, вот здесь, везде, вон там —
Свершает вычурность старинного покроя.

Стеснённый строем «марширующихся» толп,
Ты есть, мой дорогой приют комедиантов,
Восставшей грусти придорожный столб,
Глоток росы для пересохших горл атлантов,  —

Наш, притулившийся к заре клочок чудес —
В глубинах страстной отрешённости найдёте:
И, задыхаясь в смертный час, в сознанье без,
Вдруг, тёплая, как кровь в разбившемся полёте, —

Предстанет тайна грандиозной простоты :
Заглохших миллиарды душ не ждут на небе!
Церковников многопудовые кресты
И слизь безумия в расплывшейся амебе...

Есть только рукотворный сад. Наш, чей-то, твой.
Для каждого, кто сердцем против — жизни этой!
Там шелестят ещё не сброшенной листвой
Две яблони, на смерть сроднившихся с планетой.

Там тени прошлого и света полумрак,
Там живы все, кого ещё не схоронили.
Там гуттаперчевый таится враг
И страх из плюша с лёгкостью ванили.

Ну, здравствуй царство рукодельное моё,
Пусть никогда, пусть человечества не будет!
Взахлёб допьём наплаканное бытиё
И будет с нас! Сад нас, затеяв сон, не будит.

-На все четыре сразу стороны, вперёд,
Пространства общего посмертного не ждите!
Сегодня тайной поделиться мой черёд
О том, как насмерть кормит сладостью кондитер!

В саду времён тоска травою заросла:
Где бой часов, где тяжесть стрелок циферблата!
Бокал с дождём. Послышалась, как всплеск весла,
Жизнь лёгкая, предчувствием богата.

-------------------------------------------

P.S.

Наш сон с раскрытыми глазами ароматен.
Шафрана шлейф, прибоя ширь, тень лани, лени луговой,
Сад, ветер, кронами качнул, как будто головой городовой;
Москва-река, впадая в море сна Невой,
Полным-полна согретых сердцем пятен.

Как быстро счастье промелькнуло по дорожке,
В разгаре утра, жизни, лета, лилий!
Сомнение... Вздымать бы в небо по-дороже —
Пылинки правды, вы о том меня молили?

Наш сад, с распахнутыми настежь, легковерен —
Глазами нашими — застанем мы друг друга
И что увидим там, в глубинах бездыханных?
Каких пустынь навеянных в барханы,
Каких чудес пригрезится дерюга,
Каких в бессмертье оседающих царевен...

Ещё мы живы, живы ли, навечно,
Сад, трясогузка, хвостиком, беспечно,
Шпиль кирхи в грудь иль штиль остроконечный...

Без дела, друг, проснуться, вдруг, в саду цветистом
Художником поэзии, артистом...
И ни при чём быть ко всему, ко всем,
кто свят и проклят, беден кто, богат...

Иль бить в баклуши так, как бьют в набат:
Ладони в кровь об неба чугунину!
Пускай гончар, замешивая глину
для новых форм, для плошек и горшков,
вдруг, остановит круг,
как кровью будущей подружек и дружков,
обмоет руки влагой родника...

Ещё мы живы,
Сад виднеется пока.
Восставший шёпот ввысь
И на века:
- Сотри, Вселенная, людскую жизнь,
с лица земли, скорей и навсегда!
Сухая плачется вода...

Смети — хороших и плохих —
Всех нас, смети, всех без отбора!
На смерть живущие приветствуют, Вселенная, тебя
на паперти сгоревшего Собора!

Дельфины, птицы, хищников оскалы —
любые, пусть останутся — не люди.
Душа, ценою жизни, жизнь искала...
Вам, дальний мой читатель, без прелюдий
Скажу : ужаснее во всех Вселенных нет,
чем, вдавленный в песок иль в камень,
ботинка «человечнейшего» след!

Наш сад.
Покой предгрозовой.
Живу, как бог, еле живой.

И в глубине усталых глаз
Когда-нибудь в последний раз :
Ночь, бродят яблони и бредят лилии, и брендит бересклет.
Есть вещий сад и сад вещей, где сдохнет человек, сойдёт на нет,
Под куполом смешного Шапито
с наклеенным мерцанием вселенским,
где шут гороховый — над мёртвым Ленским —
арены зрелища тьма тьмущих лет.


 

© Copyright: Вадим Шарыгин, 2020
Свидетельство о публикации №120070604173 

Жизнь поэта. Поэтизированное эссе


 

Ночь торжествует. Кажущееся царствует! Мнимое главенствует!

Всё стало не тем что есть, а таким, что только кажется.
Звёзды, которых, может быть, уже нет, горят светом, которому ходу уже миллиарды наших лет.
Звёзды горят из прошлого — видимо кажутся. Счастье человеческое? - Есть, или кажется...

Начинается пора индивидуальных реальностей  — пора снов.
Спят, как убитые. Убитые, как будто спят. Спят мёртвым сном. Уснул: кто навсегда, кто на время.
Посмотрите на спящих: их нет в нашем мире, они где-то ещё, где-то в мирах собственных.
Они как бы умерли : до утра, до рассвета, до момента пробуждения. В каждом сне — жизнь, самая настоящая, для спящего настоящая и самая несуществующая для того, кто смотрит на спящего... Мир людей спит. Мир без людей — живёт, с людьми — спит.

 Спят в обнимку с плюшевыми игрушками, уже зачем-то рождённые и ещё почему-то не замученные до смерти, но уже постаревшие в восприятиях дети; спят ещё не и уже обманутые во времени и навсегда покинутые, и на года непознанные друг другом взрослые. Спят: под звёздным небом, под куполом планетария Вселенной, спят под балдахинами воображения, под бетонными потолками многоэтажной кубатуры; спят под капельницами в «больных» палатах, спят под тяжестью прожитых напрасно лет, спят под звон капели, под барабанный бой неофашистов, спят на старинных полотнах, в Подколокольном переулке, под колокольный перезвон...

***

Спят голоса в глухих лесах,
и не произносима —
Изрезанная лезвием тоска.
И топит, будто броненосцы русские Цусима,
И бьёт, как сапогом с размаху на Лубянке, бьёт с носка —

Мою седую душу — жизнь лихая!
И боль пронзительна,
И стыдно, и легко...

Мой в чёрном человек, с повадкой вертухая,
На землю выплеснул мечты,
как банку полную задохшихся мальков.

Спят города, полны пустых людей
и площадей ночных, и вздыбленные в камне
Застыли кони, ветер каменный явил

Ваятель бегства...
В этом есть поэзия?  — скажите, как мне
Не дочитать : «Осталась одна Таня», нету сил...

Застроена, заасфальтирована гибель —
угодья уготованной расплаты :
За отрешённость небожительства, за тяжесть злата
на головами горсть за горстью слов!
Молчания, вошедших в пору сна стихов,
Громоподобные раскаты.
Подносят строчки щепотью к лоснящимся губам,
распробовать желая вкусный плов.
На перекрестиях окон, в умолкших навсегда,
до чайной ложечки в стакане, в руинах обезглавленных домов —
Мох стихов читатели распяты!

Спят огоньки:
нетронутые счастьем комнаты, дворцы и мезонины.
И мизансцена в Камергерском страшной паузой горда.
И обагривший морем крылья чайки автор, и за ним мы...
И хлещет ночь, сном беспробудным овевая города.


Чем или как отличается поэт от человека, пишущего хорошие или плохие стихи?
Поэт всегда, в каждом своём произведении помнит о том что есть такое «поэзия», и всегда старается сотворить именно поэзию, а не просто «ясное содержание» стихотворения или «законспирированное, зашифрованное содержание» стихотворения. То есть, поэт всегда занимается поэзией, а не выражением своих желаний о чём-либо сказать! Поэт, как раз-таки, начинается в человеке с осознания того что есть поэтическая речь и чем она принципиально отличается от более-менее выразительной речи, от складных и проникновенных, от содержательных или бессодержательных, всевозможных «словоохотливых» строк, собранных, согнанных в кучу волею пишущего. Насильное или посильное гетто строк, слов, словосочетаний — маленький или обширный концлагерь слов, надёрганных из недр памяти и словарей — может явиться чем угодно: словесной кунсткамерой красноречия или словесным образчиком просторечия, — чего никогда не может просто «содержательная речь в столбик», так это продолжать, продлевать поэзию в мире людей, то есть развивать так называемую «неличную» составляющую в сугубо «личном» сознании человека, или расширять сознание особым парадоксальным образом — как бы «до размеров точки». Я распознаю в поэзии два уровня: земной и небесный. Подробнее об этих уровнях: в «Открытом письме современникам» https://www.poetvadimsharygin.com/reviews

Поэт ведёт свою историю не со дня своего первого стихотворения, а с момента, со времени, когда почувствовал, что стал подлинным читателем, ценителем и сберегателем поэзии, то есть научился опознавать в море поэтических проб и ошибок прошлого, а затем и современности — те, островки, те образцы, те изразцы объёмной поэтической графики, которые обладают волшебством поэзии, при  наличии коего читающему, даже читателю с небольшим опытом познания поэзии, создана возможность почти автоматического изменения сознания в сторону абстрактного, многомерного или объёмного мышления или восприятия не традиционно «окружающего мира», а такого восприятия, которое как бы само «окружает», создаёт, сотворяет мир.

Поэт, развиваясь, сужает свою читательскую аудиторию. Чем выше, чем талантливее, чем многомернее произведение поэзии, тем менее оно понятно, тем менее оно приемлемо для любителей «схватывать сходу или на лету». В отличии от обычных так называемых потоков сознания: от многословных нагромождений с большим количеством словесных зигзагов, фигуральностей, языковых выкрутасов,  с большим количеством гипертрофированной значительности, когда необычность речи доведена до абсурда, до «тень на плетень», произведения поэзии излучают свою «волшебную» силу воздействия, что называется, с порога, с насущности замысла, с демонстрации «поэтического почерка», образа мысли, с созданного ракурса обзора, с явления чрезвычайно дисциплинированного словоизлияния при наличии кажущейся «свободы слова». Талант или гражданин поэзии сложен в многомерности смыслов и талантлив в сохранении в строке, в строфе, в произведении в целом — атмосферы обозримой доступности для читающего в овладении всей этой «многомерностью». «Талантливая сложность» предполагает наличие «простых выходов из лабиринта», а главное — увлекательного процесса блуждания, «путешествования по невиданным, широтам и меридианам» словесного океана!


  Поэт начинается с обнаружения трагедии, сопровождающей искусство поэзии, состоящей в том, что поэзия вынуждена оказаться в положении не «для» людей, а «подальше от» людей или «против» абсолютного большинства как бы любящих её людей, в противоток читательскому большинству: в противоход поверхностным любителям «складной душевности» и «смысла на поверхности». Поэт восходит за пределы земной: «складности», «душевности», а так же за беспределы «пустотелой заумности», «красноречивости»; поэт доступен волшебством, не поддающейся логике магией строк, но противостоит любой и всевозможной «сходу понятности». 

Поэт и поэзия не имеют никакого отношения к людям, которым, например, не нравятся его (её) стихи, а так же, которым, например, нравятся его (её) стихи, до тех пор, пока все эти люди не  становятся профессионалами строжайшего отбора — поэзии из потока хороших и плохих стихов!


***

Мне некому писать стихи.
Я — атавизм эпохи Мандельштама.
Как будто на письме Татьяны — мастер штампов —
Весь чёрствый цвет вложил в удар казённый :
«Все адресаты выбыли», казнённый
Живу, с отложенным на время приговором,
В каком-то полупризрачном и скором
Вагоне мчусь, по пустошам идиллий,
Там только звери ночью проходили.

Везде Воронеж мне, жаровни с шашлыками.
Стальные скулы парохода, кой по Каме,
Везёт меня, пусть заостряют взгляд штыками,
Гудит надсадно, стон раскатистый и уголь
Моих стихов сгорает в топке, пятый угол
Ищу, срываюсь в муть веков, как скользкий угорь!

Мне никому не говорить :
ни тем, ни этим,
О том, как мы, поэты, кровью метим:
Как покраснел закат, красив, не скрою,
Вам, увлечённым поэтической игрою,
Икрою вспоротых белуг набить бы глотки,
Чтоб тишина смогла трагические нотки
Ревущего встречь Каме парохода,
Вам в лица выстонать!

Мне больше нет исхода
Из этой, жжёным сердцем отдающей,
Шашлычницы, с вороньей вонью сладкой!
Подарочных наборов слов, один другого пуще,
Полным полно, а кровь течёт украдкой,
Моя цветаевская Мандельштама кровь, я иже с ними.
И шапки снега солнце с елей снимет,

Торжественной отметив белизною —
Поэзию почившую давненько...
Седая, в инее чернеет деревенька...
Мне не к кому писать! - А ты со мною?


Поэзия, о чём бы не повествовали строчки её, это всегда главная тема века. Это всегда одна и та же тема, один тихий набат : о невозможности обретения жизни неба большинством хороших, культурных людей. Это всегда голос из будущего — через головы современников — в прошлое. Современники не являются участниками действа созданного лучшими поэтами своего времени, они присутствуют, либо в качестве предметов мебели, декорации маленькой сцены великой трагедии, либо в качестве  проходимцев мимо главных событий своего времени. Современники не вмещаются в поэзию — слишком маленькие. Поэзия не улавливается современниками — слишком маленькая. Поэзия слишком большая, чтобы вместить (до размеров заметности) маленьких современников. Как происходит изгнание поэзии? Загляните в залы и в зальчики, в конкурсы и проекты, в литературные инстанции от журнальчиков и газетёнок до института по производству литературы. Там везде аккумулируется разнообразие ничтожного. Там полным полно пустоты. Там и сям — суета сует. Загляните в себя. Как произошла в вас самих замена поиска и осмысления поэзии на пожизненное приятное времяпрепровождение, в обрамлении хороших и плохих стихов? Ваш ответ, или не ответ, помноженный на сотни тысяч подобных «итого», это и будет результирующая «изгнания поэзии».


***

Я вступаю в обряд обжигания.
Обжиг сердца, как обжиг здания —
Дом увенчанный солнцем, как пламенем;

Над Болконским, помните, небо, над распластанным знаменем.
Над фальш-балконом Англетера — звезда стала знамением.
Под горою подмосковной — подножная трава над бывшим имением.
Под потолками с крюками — стихи читают, более и менее...

Тише, не допускай разговорчика «простого»!
Вбросилась, помните, в залу, залитая солнцем Ростова!
В Нащокинском, знаете ли, в комнате топчут сапогами рукописные тени,
Мандельштам арестован...

Первая военная ночь, последней России,
объявленная Николая Второго именем...
Как корова с не доенным выменем —
Церковь! Небо у Господа выменял
На брусочек хлеба блокадного!
Содержания ищите? Ладно вам...

Я вступаю в отряд сопротивления,
напротив вокзала Александровского, супротив Ленина!
Напортив кляксами туч на полотне неба, ветер стих.
В голой комнате на полу — мандельштамовский стих.
За гибель «этих» не спросят с «тех»...
Всё меньше в полётах —
под угрозой журавлик из школьной тетрадки — стерх...

Я вступаю в пору последнюю.
Шаганэ, я шагаю в переднюю!
Менестрель со столетнею лютнею;
Магистраль. Напролом. В пору лютую.
Спой, мистраль, свою песенку людную!

Я вступаюсь за поэзию голосом
и голодом глаз, глоссолалией, галопируя
Бешено поперёк ипподрома вашего!
Земноводным стихам серая хлопает аудитория, сирая!
Обронённый на мандельштамовский пол стих мой
 никто не спрашивал.
 


Не всё так плохо сегодня. Завтра будет гораздо хуже. Самое сложное из искусств — поэзия — не раскрывает свои объятия любителям, не раскрывает свои тайны, не потому что прячет их, нет, всё волшебство на виду, но надо обладать особым желанием расстаться с обыкновенным, надо обладать особым состоянием сознания, или заворожённостью, склонностью к «витанию в облаках»; надо обладать чутьём на «тайную скоропись духа»; надо сторониться большинства современников со страшной силой воли, надо держать «социальную дистанцию» — придерживаться вполне строгой диеты относительно желаний подкрепиться общением ни о чём, и тогда только, может быть, под занавес жизни — настанет «сцена поэзии».


***

Катетам не стать гипотенузой.
Катя-то, луч света в тёмном царстве!
Катит дилижанс, пылит дорога.
Катер. Эссен. Адмирал. Пролив Ирбенский.

Канта вещь в себе. Вид Кёнигсберга.
Квантов корреляция искома.
Кварта? Штоф. Ступенька гаммы. Время.
Канта цвет малиновый — багровый?

Католического цвета катит конка.
Окантованный зарею вечер скомкан,
Оказалась апельсиновою корка.
Обознались, плачет кто-то горько в Горках...

Канитель. Метель. Коловорот. Колядки.
Колесницы на страницах, без оглядки!
Коли снится птица синяя — к дороге.
Колосник. Буржуйка. Петроградорогий

Месяц, мясники впритык к Мясницкой,
Рубят человечину, впиваясь
Ртом гнилым в куски, волкам на зависть...
Может быть, вся эта жизнь мне снится?


Стосковался по значимому, интересному общению. Упадок поэзии сегодня — это, прежде всего, упадок общения. Любители поэзии кучкуются в маленьких зальчиках и как будто сама малость пространства повлияла и создала маленькие типажи, разговорчики : примитивные, поверхностные, со сглаженными углами, скованные цепями ведущих, свихнутые на типовом восприятии поэтов и поэзии, вечеринки, похожи на детсадовские утренники, некстати впавших в детство молодых и пожилых взрослых жителей поэтических предместий. Может быть где-то что-то когда-то было, есть, но, судя по всему, поэзия сегодня действительно перешла на подпольное положение. А поток мероприятий, включающих слово «поэзия» - это всё лишь перманентный повод для такого перехода. Всё что произошло с русской поэзией — до сих пор — не осмыслено, не овеяно долгожданным молчанием и уважением, предтечей настоящего общения. Поэзия, и в главном, поэзия Серебряного века — самое приданное народной массе и самое преданное массами любителей искусство. 

Предлагаю объявить, для начала, хотя бы, трёхмесячный мораторий — на все поверхностные, примитивные, антипоэтические мероприятия! Пусть на всех ресурсах всех посиделок, всех публикаторов появятся вывески, типа: «Умолкаем на три месяца. Ушли на переосмысление. Ваши организаторы». Поэзия жизненно нуждается в общении на новом уровне.


 

© Copyright: Вадим Шарыгин, 2020
Свидетельство о публикации №120072808651 

Поэма поэта


 

Ночь тиха, как слеза.
Невесомостью воспоминаний
спокойная тьма тяжела.

Ты скажи, дорогая моя,
как сквозь марево смыслов и замыслов,
как ты жила!


Рукоплещут?

Как будто бы недра означенных залов,
в которых слепые стихи раздавали в ладони со сцены,
Глухие к звонкам, к перестуку колёс,
Поэты последнего в жизни людей,
Петербургского века.

Остывшее эхо надрывного шёпота
тонких, как свечки, молитв,
разбилось о своды казённого неба...

Читайте мой голос, единственный голос поэта,
идущего вспять иль идущего спать в современности этой,
поэта серебряной ночи Двадцатого века:
- Найдите, найдите, найдите мне здесь,
среди шумного бала судеб,
отстающего от марширующих толп человека!

Да, я обронил
и оставил одну —
на давней дороге Калужской,
где странствуют странники прочь,   
прекрасную в облике гостью —
Вселенную в платье вечернем,
со звёздами, купами света,
бледнела средь русского лета,
 прекрасная лунная ночь.

И в этой ночи
хочешь плачь, хочешь криком кричи,
Ты один, ты одна,
И подлунная бледность —
на всей церемонии сна,
 в перелесках прелестного сна,
перекрёстно-прекрасно видна!

Мы с тобой,
преисполненный умирания, бывший ранее
 статным, герой умерщвлённого века Двадцатого —
Две фигурки доски чёрно-белой альбома фамильного,
вместе с жизнью без спросу, как Зимний, матросами взятого,
мы, которых до пены пузырчатой
ливень августа намывал и намыливал, —

не видны никому — пожелтевшую память открой:
там Тамань, там прощание с брезжущей Бэллой:
капля чувства, вишнёвую вишенкой спелой,
нависает над строчкою, к смерти поспела
бесконечно-безмолвною русской порой.

О, поэт, твой безвременный сердцем герой :
 Как когда-нибудь каждая капля, как с неба звезда, — упадёт...
Длиннополая тень от надежд и одежд.
И усилием ветра разъятый на мелкие клочья народ,
и беззвучным, беззубым, беспамятным словом
 напичкан, молчанием сомкнутый рот.

Твой герой безучастный, твой пепел на месте огня,
Он погибнет на странном пути в никуда,
на пути, что скрывает в осеннем тумане:
скалистые волны об сумрачный берег Тамани,
тебя и меня...

Мой герой ничего не достиг, но постиг:
что напрасно шелка златорунного утра
на рынке бухарском на хлеба буханки менял;
что светлые чувства — лежат на засаленных досках
просоленных ветром босфорских менял...

На корню вырубают :
пространственный абрис других берегов
и усталость от правд, и холёную поступь шагов!
И простуженный холод гуляет взахлёб 
по пустым закромам поголовно-напрасных,
и за'полонивших слезами бадьи — деревянных старух...
Красный сдавленный стон — на ладонях к лицу,
чтоб улучшить глазеющим — память и слух!

Подставляйте ладони под кровь, не хватает бадей!

А давай-ка для рифмы, мой канувший друг,
подберём этой дикой строке —
подступающих, во весь опор, к краю пропасти, там в далеке,
вдрызг исхлёстанных ливнем гнедых лошадей!

С молотком и гвоздями —
вломились в мою тишину с немотой...
И оглохший от гула распятья, сквозь гроздья гвоздей,
Я несу бездыханно на мёртвых руках тишину, с темой той,
Что сквозь ритм проступает в строке... - Ты дождём овладей,
Мой читающий друг, тем столетним дождём,
что возводит в потоки рыданий слезинки людей!

Только окна не мой,
Только глухонемой не услышит
движенья смычка по багровым волосьям упавших коней!
Марширует Маршак, маркирует свой шаг, на Чукотке
очухаться сможет Чуковский Корней;

Ничего, кроме любящих глаз, нет на свете верней.
Никого, кроме кипы с поклоном колосьев,
поседевших под занавес лета у самых корней...

Ох, оставьте Астафьева! Сотни тысяч других!
Это им, это вам, побратимы траншей, посвящается стих!
 
Не тревожь, патриарх, своим менторским голосом
лунную рябь Ангары, отойди, погоди до поры!
Не точи топоры, оголтелая верою рать,
помолчи, дайте детским мечтам по-одной умирать.

Отойди, патриарх, Патриарших прудов лебединую песню не тронь!
Волочит седока по высокой траве
Мой единственный век — окровавленный конь.

Над обрывом — обрыв
киноплёнки, засвеченной солнечным днём.
Объясняюсь Двадцатому веку в любви
и горжусь переполненным звёздами ёлок колодезным дном.

И зовёт, догорающий в зареве голос зовёт,
и пичужка взовьёт эту ноту над полем, в полёт
собрались: и мольба, и приказ
на руинах бессмертного века:
 
В каждый ранний, разгромленный, страждущий раз:
возвышающий голос: - Найдите, найдите, найдите мне здесь —
                оставшегося человека!

P.S.
оставшегося человеком.


 

© Copyright: Вадим Шарыгин, 2020
Свидетельство о публикации №120081003016 

Цикл стихотворений Этот день

                Современникам поэзии посвящается

1.

Был день сегодня
Ласковый и светлый
И вспархивала в солнце
Птичка с ветки —

Так длительно-медлительно,
Как будто умерший глядит — на тело в лёжку.
В пространстве воздуха прокладывай дорожку,
Когда идёшь Москвою в сентябре,
Не думая о зле или добре;

Протягивая солнечные руки,
Религии забыв, забыв науки,
К высокородным тополям в уютных закутках...
Покой и радость возносили на руках —

К старинным окнам, сводам и церквам,
К вам, дорогие, нынешние, к вам.

2.

Всамделишно мы здесь, отчасти понарошку,
Неповторимые, соцветья лиц, аллея...
Пора идти, малыш, поставить пора ножку
На парапет Вселенной, ну, смелее!

Связав верёвочкой : обрывки фраз пустейших,
Раскаты русских чувств, букеты впечатлений,
Молчанья водоросли, лью лианы лени
На церемонию минуток августейших.

Шаги по воздуху мои, глазам навстречу.
Нас обгоняют — вовсе не знакомы.
Такие разные, я каждого замечу —
В сей долгий миг, всей жизни день искомый.

Душа моя, в осенней бронзе пребывая,
Сегодня, вдруг, так ослепительно ослепла.
Как слепок, к улице табличку прибивая,
Рукоприкладствуя... Жизнь, будто лёгкость пепла.

«Ул.Мандельштама» : буквы эти не законны...
Вам кажется напрасен этот день? Однако,
Однажды, будучи прекрасно не знакомы,
Мы не дождёмся — друг от друга — взгляда, знака;

Пойдём навстречу, мимолётна яркость мимик.
Мост через пропасть чувств — и будет не построен.
Лишь этот день, как взбудораженный алхимик,
Так тихо любит нас, тоскою не просторен.


3.

Я читаю по лицам, простите, не вашим,
Извините, что каменными вам руками не машем!
Я придумаю вас, подберу вашим снам ветер вешний,
Чтоб в дуэль между жизнью и смертью — с фуражкою вишни!


Отстающие мысли, как время курантов от стрелок,
Разлетелись осколками к счастью разбитых тарелок.
Будто лишние пули — от стенок расстрельных подвалов —
Так расплющены, выпали вместе с побелкой,  под вялый
Шепоток — мои строки, разбиты, как Врангель в Двадцатом...
Зимний холод сквозит в анфиладах дворца-то!

Я тоскую по прежней России —  всей кровью своею!
Но сейчас, восклицай, современник поэзий : -О, где ж ты!
С золотиночкой унцию жизни из слова сваяю
И сваляю из шерсти овечьего неба одежды,
Чтобы биться об двери закрытые с криком наружу!
Лучезарную оторопь праздника вздохом нарушу...

Я шагаю, мой шаг семимильный и с мёдом фанфары
Раскусили под занавес лета голодные осы.
И слезинки распаренных лиц, толстокожих от пара,
И качают под рёбрами кровь молодые насосы!

Я таскаю горящие угли из солнечной топки,
Чтобы ночь обогреть? — Осветить!  — тишину тихим светом.
Подношу долговязою гончей хозяйские тапки —
Представляясь, с улыбкой собачьей, великим поэтом!


4.

Этот день, как солянка, в разгаре Солянки —
От разрывов разбитых сердец до разрывов снарядов в Донбассе;
От ладони от солнца в Москве,
До над волнами Балтики рук, отбивающих склянки...
До живейшего голоса в сумерках лета,
вещавшего в лица детей — сладкий ужас сюжета,
и знают теперь о большом Карабас-Барабасе...

Этот день превозмог
Все ухабы, бинты, все колонны дорог —
Торжеством тишины, красотою ленивых догадок.
Будто блудного сына, не то что пустил бы отец на порог,
Но так о'бнял и к сердцу прижал...
Он обнял, он рывком устранил, окровавленный в спину кинжал!
Это день прогудел, будто шмель над осенним цветком,
над простором чудесного сна,
безрассудною лёгкостью сладок.

Этот день, эта солнцем прогретая тень,
Эти встречные люди — чужая родня,
Для которых пишу, не проходит и дня,
Для которых живу — в стороне, вдалеке,
Будто звёзды глубокие в сонной реке,
Никогда не встречаемся — больше минут
И как глину в ладонях, мой стих разомнут
Чьи—то пальцы чужие, спустя много лет...
Сыплет соль из солонки Солянка, нас нет
Друг для друга — лишь день, лишь легчайшая тень...
И насытившись дрожью тропинок моих,
В грандиозно московской округе затих —
Мой случайный, весёлый денёк городской,
Мой случайный народ: от Кижей до Тверской.
Дребезжала, как стёкла, углов дребедень,
Но овальным свершился, единственный день!

5.
 
Зачем я нужен дням, лишь пятым колесом
Великострунная мелодия зовётся.
Над плоской глыбой стен, над городом взовьётся
Над кофеваркой, подавившейся овсом,

Едва ли уловимая музы'ка лет:
Какой-то клавесин под ливнем странной ночи.
Как из увядших радостей сплетён веночек —
На царство грусти коронованный поэт...

Зачем-то нет нас здесь, над нами подшутили!
Реальность скормлена прожорливым птенцам.
Шторм не заменят десять тысяч штилей.
И ветер снежный подступает к деревцам.

Зачем я вышел в этот раз: сказать, кому?
И кому создавать из грёз — трудна задача.
И если «совесть Запада» созвал Камю,
То в шапку милостыню — Мандельштама сдача!

Зачем я одинок среди бескрайних лиц?
Не проще ли, со всей отеческой заботой,
Мне искренне предать его и, павший ниц,
Я буду всем любезен выправкой забытой?

Но нет, друзья мои, не суждено нам вместе
Ни хором жить, ни гимны распевать в окно!
Вы нашу невесомость на ладонях взвесьте,
Узнайте : порознь идём, давным-давно.


 

6.

Многосборчатою блузой гувернантки
В небе облако смеётся молодое.
Довелось нам, удалось счастье нам-таки
В эпицентре жизнелюбия, нас двое:

Ты да я и этот день, из камня город:
Третий Рим ковром расстелен под ногами.
Современник — каждый, слышишь, каждый дорог!
Сквозь Берлин, через Харбин, в обход Нагано —

Русский мир: глаза, глаза у них какие!
Светят окна где-то за морем, в Бизерте.
Спит бездомный, потерявшийся, как Киев,
И чужой написан адрес на конверте...

Что нас ждёт ещё, мужайтесь поколенья!
Этот считанный покой Москвы осенней.
Подожгут рассвет и крови по колено,
Смерть вошла уже, как в Англетер Есенин...

Оглянувшаяся даль и смолклость веток.
И распяты на домах старинных доски:
«Здесь жила... эпоха», вертит, так и этак,
На углу старик клочок событий плоский...

Этот бал ещё в разгаре, взгляд Ростовой
И вальсирующий ветер, и прохожий,
Приподняв цилиндр... И стиха простого
Не дождаться вам, и время всё дороже —

На лотках морожениц, нас миновали
Современники. И гул строфы толчёной —
Еле слышимый, как плач в полуподвале.
И с цепи сорвался в бездну кот учёный...

 

© Copyright: Вадим Шарыгин, 2020
Свидетельство о публикации №120091400659 




  Мёртвая жизнь. Эссе
 





Современность — это богатая на разнообразие декорация жизни. Огроменный, выставленный на всеобщее, на публичное обозрение плакат размером с планету, где теперь каждый встречный-поперечный может намалевать свой собственный фасад в виде личной странички одной из социальных сетей, в виде собственного сайта. Пиши-не хочу, лепи фотки, комбинируй плэйкасты, вываливай телодвижения своих будней и праздников в видео-формате, в режиме on line или в записи, создавай, имитируй интересного человека вне зависимости от того, что там на самом деле, кто ты и что с тобою в действительности происходит и т. п. Весь этот «виртуальный Публичный дом», ежесекундно увеличивающийся поток информации — привносит новые привычки даже для самых стойких, для самых «не так воспитанных»: например, одна из массовых привычек : общение и восприятие прочитанного или увиденного как бы на ходу, на бегу, мимолётом, походя, понаслышке, по-быстрому переплюнулся фразочками с братьями по разуму по типу: «ты — мне, я — тебе» и порядок! Главное, вовремя и к месту отметился, «подпостился», «лайкнул», и побежал дальше глазеть на «шедевры из запасников культурного досуга» или на «надписи на заборах бытия», чтобы хотя бы что-то успеть, чтобы хотя бы куда-то в итоге прибежать, чтобы хотя бы какое-никакое разбитое корыто досталось! Корыт со старухами и то не всем хватит под занавес жизни, во как!

Да, наверное, да, во многих случаях, для многих сожителей нашей мёртвой современности — что-то узнанное, прочитанное на бегу в никуда, не проходит даром : задумываются, анализируют когда-то потом, не покрываясь потом, всегда опаздывая к своим пророкам и поэтам, зато всегда успевая положить цветы на могилы загубленных талантов. Мёртвые любят до' смерти! Живые мертвецы — до смерти не знают что такое жизнь, не знают разницу между мёртвой жизнью и жизнью живою.

Мёртвые люди, создающие и распространяющие по планете мёртвую жизнь, имеют в арсенале восприятия не «крылья чайки», не «крылья бабочки», но «крылья мельницы», с вращением по кругу, на круги своя, перелопачивают «механическими крыльями» своего полностью проветренного мозга огромное количество пустоты или «пустого воздуха», но, вращаемые ветром лопасти  — «ветер» осознать и отличить от «воздуха» не могут, они, в лучшем случае, «потребляют ветер», превращая его в итоге в муку для «хлеба на каждый день», но истинное состояние ветра и значение понятия «хлеба насущного» остаётся за пределами их «продуктового вращения».

Наша мёртвая эпоха потребления, наградив сотни миллионов своих живых трупов широчайшими возможностями самовыражения, по сути, создала технологию ускоренной деградации сознания, или технологию потока, при которой количество подавляет качество; при которой рост творческой активности «каждого, кто хочет что-то сказать или сделать» происходит за счёт угнетения и забвения творчества «того, кому богом дано сказать главное».

Публичность выражения себя для «каждых, кто хочет или право, или возможность имеет» превращает пространство или ткань жизни в «разнообразно-ничтожно» узорчатый коврик — плоскость, поверхность. Мертвечина — это отсутствие глубины или высоты, или объёма: в слове, в мысли, во взгляде, в оценке, в чувстве. «Выткался на озере алый свет зари», помните у Есенина, но ведь «алый свет зари» может «выткаться» и на поверхности лужи! Гладь озера технически (за исключением размера) не отличима от глади лужи. На той и на другой: «выткался алый свет зари». Так вот, жизнь живая — состоит из душ или сознаний, которые осознают значение разницы между озарённой лужею и озарённым озером. Не просто осознают разницу, но жаждут, то есть воспринимают как ключевую жизненную потребность и необходимость — если уж, лицезрения озарения, то «озарения на поверхности глубины»!
Конечно, свет «воспроизводится» и на поверхности лужи, и даже на поверхности плевка, но это не значит (для живых людей) что лужи и плевки — воспринимаются как носители жизни, как хранилища света жизни, как источники поэзии жизни, какими бы массовыми, «близкими к поступи поколения» они ни были, какими бы «жизненными» и равноправными по отношению к «водоёмам с глубиной» они ни казались. Поэтому у Есенина «выткался на озере алый свет зари». А наша, массово освобождённая от глубины, современность уверенно, ежедневно, ежегодно и ежечасно, дополняет есенинский свет своими «ткацкими узорами» на всех поверхностях, от плевков под ногами — до разлитых помоев. Такие «вместилища для света зари» может создать практически каждый, и поделиться созданным (естественно, от всей телесной души!) с мертвецами по-соседству, получить «лайки», и отправить свою свору «лаек» другим мертвецам, творчески реализованным в отражениях «зари на плевках». Так создаётся привыкание к поверхности без глубины, к плоскости неба без высоты, к поверхности восприятия. Зато, реализуется каждый, именно, как «творец» своих компактных луж и плевков.

Таким «подножным кормом» современного, в массы рухнувшего и массово-рехнувшегося искусства, современной науки и религии новые поколения народившихся будущих мертвецов вполне себе «сыты по горло» и кто знает, на что способны от отчаяния. 

Что же получается? Пока длилось, например, советское время, в котором обыкновенные, то есть не наделённые божественным даром слова люди, в абсолютном большинстве своём не были допущены к публичности и писали своё «творчество» : на заборах, в стол, в анонимках, в альбомчиках для друзей, в поздравительных открытках, для концертов самодеятельности, на стенах общественных туалетов и т.п.,  — жизнь не была такою мёртвою, как сейчас? Однако, например, в литературных изданиях того времени доминировали стихи, в коих авторам надо было обязательно не забывать политические установки на «руководящую и направляющую роль партии», на «гегемонию пролетариата», на «уверенную поступь молодёжи в светлое будущее и т. д. Да, это всё так, но при этом, достаточно широко и так сказать, вовремя печатались таланты, люди с даром слова: Николай Заболоцкий, Николай Рубцов, Белла Ахмадулина, Роберт Рождественский, и многих других, были, пусть редкие, но переиздания издания Мандельштама, Есенина, читатели-современники  актуально узнавали глубочайших и высочайших мастеров прозы, таких как Виктор Астафьев, Василий Шукшин, Фёдор Абрамов, Валентин Распутин, Василь Быков и др.

То есть, жизнь живая — это жизнь, в которой для талантов, для мастеров, пусть и со скрипом, но сохраняются более или менее равные с посредственностями возможности для публичного представления своего творчества, своего божественного дара современникам, а для всех любителей поэзии не обладающих даром слова возможность для публичного распространения своих «проб пера» напрочь отсутствует.

Живая жизнь — это жизнь созданная и ведомая талантами, мастерами, избранными. Они также могут прокладывать путь к читателям не без преград, но массового публичного потока графоманов, бездарностей, людей досуга вокруг них нет, и одно это, одно, хотя бы относительное равенство в возможностях с посредственностями, уже выливается в сбережение стиля, в сохранение высокого священного уважения к писательскому труду, в возникновении целых поколений настоящих читателей-ценителей, а в  конечном итоге, в возникновении и закреплении традиции чрезвычайно утончённого, глубокого, «озёрного», «морского», «океанского» восприятия, способного оживлять, то есть гармонизировать, воссоединять личное или отдельно сознание человека и сознание Мира.

Мёртвая жизнь — это подобие жизни или жизнь, растерявшая, загубившая возможности для избранных — для поцелованных богом, для талантов. Это жизнь, открывшая кингстоны, когда потоки забортной воды, в виде публичного творчества всех и каждого, потопили единичные «бригантины с алыми парусами», и на поверхности океана, массово раскачиваются лишь груды словесного и чувственного мусора. Мёртвая жизнь — доминируют и разрастаются «зори в лужах, в плевках», в разлитой воде, которую усердно гоняет тряпкой с места на место несчастный Шариков в квартире профессора Преображенского. Мёртвая жизнь — это тоже «океан», «океан воды из не закрытого крана в ванной комнате», поток, заливший весь Дом. Сорванный кран воды из трубопровода, заря, отражённая в луже, тост Шарикова: «Ну, желаю, чтобы все!»...Вот символы и приметы мертвечины.

Однако, можно же предположить, что человек всё-таки не является мёртвым, даже если публично годами делится или распространяет в обществе своё, скажем так, не очень даровитое творчество, но при этом, глубоко, серьёзно интересуется искусством, в том числе искусством поэзии, проходит свой путь проб и ошибок, сомнений и восторгов, имеет собственную систему ценностей, реализуя право на свою скорость познания и личные предпочтения?

Всё зависит, на мой взгляд, от той, «конкретики» возможностей и личных действий, которые случаются в жизни вышеупомянутого человека. Другими словами, «мёртвость» не обрушивается в одночасье, это процесс постепенного своеобразного «погружения в раствор», с финальным когда-нибудь «отвердением бетона» или процесс скукоживания сознания до размеров «лужи». Мертвечина возрастает там, где «живое» уменьшается или пытается «договориться» с «мёртвым» внутри человека, найти, так сказать, компромисс, чтобы и  волки — сыты, и овцы — целы. Мёртвечина нарастает в том случае, если человек не использует предоставленные провидением шансы и возможности. Шансы ограничены. Например, ты встретил на своём пути того, кто талантливее тебя, кто идёт впереди эпохи потребления (искусства), и ты понимаешь что, прямо или косвенно, в том числе и ты  несёшь ответственность за общественное забвение этого таланта. Но ты ничего не делаешь, чтобы помочь, поддержать, ты, лично ты, сохраняешь удобную тебе дистанцию наблюдения, что там будет дальше, хотя и понимаешь всё неравенство современных условий для избранных богом, для мастеров и всех остальных. С этого момента, с момента «дружественного ничего неделания», количество мёртвого в тебе будет резко возрастать, самым неисповедимым образом, поскольку, нет искусства, кроме «искусства при свете совести». Неведение — не грех, ведение и бездействие — грех вдвойне. Поэтому, невозможно «числиться в живых», можно быть живым, то есть поддерживающим, восполняющим живое посреди мёртвого, или уже не быть живым, но ещё «не числиться в мёртвых».

Общение, как главная ценность жизни,  только тогда становится «ценностью», если реализуется в рамках традиции развёрнутого, взаимоуважительного, вдумчивого обмена мнениями, зачастую, с возвращением к теме разговора через определённое время. Но в условиях ежесекундно-нарастающего потока информации к размышлению, а также с учётом ничтожности содержания массовой «инфы», боюсь, в подавляющем большинстве случаев: «инфа» побеждает «размышления» над нею. Поставленный на поток развес на фасадах личных страничек «нижнего белья» участников эпохи потребления, уже создал способ потребления «душевных ценностей» с использованием «дуршлага восприятия», с огромным размером ячеек, чтобы как можно быстрее сцеживать «драгоценную инфу товарищей по отбываловке» в сливные отверстия сознания.

Так, постепенно, день за днём, пост за постом, тост за тостом, увеличивается количество «мертвечины». Люди становятся — «живущими», но не «живыми» или «похожими на живых». И вот такие «полудохлые люди» всех возрастов и профессий, всех стран и континентов, всех мест пребывания и пропитания — уже составляют «нормальное большинство», они уже не удивляются «бегу на месте», они считают своим долгом информировать друг друга — не о «самом главном» (выстраданном, наболевшем, продуманном), а обо всём подряд, о каждом телодвижении, видимо, заботясь, чтобы «личный фасад» оставался похожим на что-то «живое», на «наполненный теплом очаг на холсте в каморке папы Карло»...

Нужны новые беспринципные «Буратино», заселяющие новую безграничную «Страну дураков», территорию телодвижений души, склеенную из  миллионов разрисованных «очагов на холсте» : Вавилонский небоскрёб публичности во всем своём долговязом великолепии! Слегка раздавшиеся на информационных бургерах и гамбургерах культурно-досуговые люди, по итогам каждого мёртвого года мёртвой жизни, много ли помнят из всего, прошедшего сквозь них потока информационного фастфуда? И есть что-то достойное воспоминания? Этапы нашей «эволюции» : были бюргеры — стали бургеры!

Заклятый друг современности — не интернет, это лишь средство доставки «пустого в порожнее», но сам принцип потребления с его «ярмаркой тщеславия» и «друганами с лайками». За удобство коммуникации приходится платить. Возникает «смс-чное общение», «смс-ное  сознание». Вместо «краткости — сестры таланта» в рамках глубокого и важного обмена впечатлениями — «краткость мышления — подруга посредственного».

Но есть же ещё «жизнь ногами»: «встречи в реале». Мне вот только не везёт: куда не приду «в реале» сплошь и рядом такие же поверхностные посиделки ни о чём — «детские утренники для взрослых». И тот же принцип: «По-быстрому сказанул, отвали, дай другому!». Ведущие утренников тоже обслуживают затеянный ими же поток. Поток диктует свои условия. Чтобы поддержать темп, чтобы сохранить лояльную аудиторию и личное реноме «деятеля», приходится сменять одних посредственностей другими, соблюдать, так сказать, скорость конвейера! Не дай бог, затесаться туда Чарли Чаплину, пропадёт, носы ненароком пооткручивает «взрослым детишкам»!

Та же ситуация с издательствами, с издателями: надо к сроку кого-то напечатать, кого-то же надо, задача — надо демонстрировать разнообразие и точка! Демонстрации жизни.. А слышится: «демоны и монстры»? Разнообразие ничтожного...

А «мертвечина» растёт! Терриконы использованных слов, аплодисментов, лайков, культпоходов — всё выше и выше! Куда там императорским и советским временам. Социализм в литературе реализовался именно сейчас, в эпоху потребления посредственного, именно сейчас, раз «каждая кухарка может...», то все «этим может» и сыты по горло! Кормильцы стараются, столовка работает без сбоев, кормит чем попало всех кому не лень! Главное не останавливаться, не «делать паузы в словах»...

Сейчас реализуется каждый. И когда «каждые» собрались в одном пространстве, когда почувствовали силу и мощь обыкновенного или разнообразно-ничтожного, то исчезла даже потребность в градации, зачем формулировать разницу между талантливым и «каждым», ведь каждый — ото всей души, ну и вроде как, этого вполне достаточно.

Однако, нет, ребята, не достаточно! Жизнь подобием не заменишь, не обманешь. Фасады яркие, но плоские. А из плоскостей только карточный домик строится, временная бытовка, домик Элли до первого урагана, для культурного досуга. Поэтому, когда мы вспоминаем о молодёжи, которая почему-то всё больше «не в курсе» русской культуры, ответ прост: её теперь «каждые» обслуживают, ей теперь каждая посредственность (организаторская или пишущая) скажет, что у нас «все равны в плане возможностей». Потребляй и властвуй! - вот вывеска, под которой добрые дяди и тёти ежедневно обновляют свои странички, витрины «ярмарки тщеславия» или рынка оптовых закупок прекрасного, или клуба знакомств с прекрасным для тех кому за.., кому «от и до».

Каждому в душу не заглянешь, каждый, способный написать что-то на своей страничке и способный доковылять к началу очередного «утренника для взрослых», себя мёртвым не считает. Но посмотрите вокруг: оглянитесь на всеобщую профанацию: на десятилетиями идущие киносаги о ментах, на молодую смену актрис и актёров театра, успевающих так проживать «жизнь в искусстве», что Комиссаржевской со Станиславским и в страшном сне бы не приснилось! На всероссийские очереди к свободным микрофонам, у которых новоявленные поэты, не столько слушая других, сколько стараясь озвучить собственные творческие потуги, хорошо проводят время под эгидой искусства поэзии. Посмотрите на содержание новоявленных литературных изданий с их публикациями словесных извращений.
Мертвечина, может быть, не слышна и не очень заметна тем, кто привык, смирился, свыкся и подстроился под «живых мертвецов», для тех, кто сам в себе уже давно атрофировал тягу к подлинному искусству, заменив её досугом, но лично для меня — наша мёртвая жизнь ужасающе очевидна.

 Мы хороним последних из могикан — тех, кто был совестью нации, тех, через которых само Время являет себя, в которых сама эпоха располагается как дома, раскрывает закрома своих таинств, но они умерли уже и умирают сейчас, один за другим, а смены достойной им нет и в помине. Это как если бы моря и берега остались без маяков, (без маяковских). Есть только мёртвая тишина переполненных пустыми людьми городов и весей. Быть хорошим человеком - ещё не значит, быть интересным человеком - носителем и хранителем Времени, не просто мостом, или мостиком, соединяющим берега высоких чувств и размышлений, но человеком, способным выразить Время в слове, так, что дух захватывает. А все обыкновенные лепеты и потуги других хороших и "хорошо-неинтересных" людей, не окрыляют, не расширяют душу, но лишь захламляют её всяческой разнообразной, но совершенно ненужной и ничего не значащей дребеденью. Вот поэтому, наверное, все миллионы творчеств и "рецок" участников, например, "Стихиры", я бы не задумываясь променял на один разговор со "сказителем Времени": на один разговор с Пляттом, с Есениным, с Мандельштамом, с Цветаевой, с Андрониковым, с Хлебниковым, с Вейдле, с Левитаном, с Набоковым, с Елизаветой Дьяконовой, с Колчаком, с Астафьевым, с Абрамовым, с Бродским, с Натальей Долининой... и многими ещё, ушедшими и оставившими меня сиротой посреди миллионов хороших людей, лихо выставляющих на показ свою обыкновенность...

Литературизованная второсортная элита, произведённая в цехах Литературного института активно занята собственными персонами и наши потоки разнообразия ничтожного — самые кратчайшие пути от «полудохлых зомби социальных сетей», к полноценным «функционерам досуга». Не физики победили лириков, а физикам не досталось настоящей «лирики», только суррогаты её. И они создали нам не ту Вселенную, о которой знает и мечтает каждый ребёнок.

Я, поэт в забвении, нахожусь, уже видимо пожизненно, на самоизоляции от профанации мёртвых любителей живого искусства, и очень хорошо чувствую нашу разнообразно-ничтожную культурную жизнь. И мой голос — даже не капля в море, но не это главное, главное, что и «один в поле воин». Поток конечно не остановить. Все — обречены. У меня нет иллюзий и рецепт оживления целой стране не пропишешь, поздно, Чехов уже давно почувствовал и предсказал нашу трагедию. Наша цивилизация на исходе и в кратчайшие сроки обязательно найдёт способ для всеобщего превращения «ходячих мертвецов» в «лежачих». Но в мире, ничто не проходит бесследно. Когда-нибудь возникнет новый мир. Они должны знать о том, что «массовыми» были не все. Были и те, кто противостоял потоку, кто сохранил, как назвала Марина Цветаева «искусство при свете совести».


 

© Copyright: Вадим Шарыгин, 2020
Свидетельство о публикации №120092809211