Цикл стихотворений Наш сад
 


 

  Приветствую вас, идущие к смерти, граждане выживания!
 
Эпоха человека телесного подходит к своему логическому и трагическому тупику. Многомиллиардной многовековой кровавой ценой оплачен путь человечества, у которого «еле -еле душа в теле». Выживание тел любой ценой уже давно превратило заявленную эволюцию человека в деградацию человечества. Человечество с «телесной душой», или с душами каторжно подчинёнными интересам тел создаёт так называемые отдушины для тех, например, самых совестливых, вдумчивых, которым недостаточно цели материального «благополучия до гроба». Для их успокоения, для их «культурно-возвышающего досуга», для поддержания в них иллюзии духовного роста возникло так называемое массовое или поточное искусство: поток болтологии, конвейер поверхностных говорилен, (каждая аренка зрелищ, безусловно, со своими кукловодами), там культивируется разнообразие ничтожного.  Лаборатории по увеличению «телесности» (поверхностности) в каждой душе, «душевые кабины» с льющейся на головы любителей помыться «душевностью», где в меру приятия поставлены на поток мероприятия, отрабатывающие уравниловку — социальные площадки  взаимного обмена банальностями, тривиальностями, событиями культурного досуга имени Штольца.

Созданные людьми : религии и  божества и весь научный метод «ощупывания слона» ослепшими в платоновской пещере мудрецами, и все блага цивилизации розетки или технического прогресса — сотворили многомиллиардную толпу разнообразно-одинаковых, однозначно-одиноких и коллективно-брошенных на произвол судьбы обитателей плоскости или поверхности жизни, добрых или злых, порядочных или непорядочных, молодых и старых попутчиков «выживания с огоньком». Созданные в седой древности сердобольными мудрецами идеи посмертной лучшей жизни, якобы гарантированной всем добросовестным земным труженикам сразу после остановки сердца, как земная пенсия для пенсионеров, обросли, к тому же, многовековой щетиной домыслов, легенд, слухов, искажений, иллюзий и обманов. Каждая последующая «современность» обрастает нарастающим числом «временщиков».

Тупик телесного в душах человечества близок и неминуем. Повальная потребность в виртуальности неспроста сделалась «повальной». Сам принцип, на котором построена так называемая виртуальность : когда пользователь, на какое-то «безвременное время» освобождается от привычного «чугунного» в возможностях выживания и превращается в творца, в героя, в волшебника, способного быть одновременно и «жителем» и «зрителем» и «сценаристом» собственной жизни — говорит о том, что новые поколения людей устали от самих себя и алчут нового мира. Другое дело, что вместо действительно «нового» мира, вместо перехода на высшей уровень сознания —  нынешние дельцы или владельцы искусственно созданной «чёрной икры виртуальности» предлагают "новобранцам планетария" обретение не столько небесного состояния сознания, сколько механическую игрушку-подделку или переделку обрыдшей им действительности в форму с элементами вседозволенности и вседоступности. Многочисленные социальные сети, сайты и группы по интересам, где, казалось бы, резко расширяются возможности человеческой души в плане коммуникации, возможности представления себя другим участникам «телесного неба» и использования чужого опыта, на самом деле, представляют собой «прииски по добыче золотой середины», на которых доминируют : поверхностный подход к общению, к оценке; там, собранные вместе, так сказать, в единый кулак, люди средних способностей творчества и восприятия творчества, этим самым кулаком вышибают из своих рядов «золото высшей пробы» - подлинное искусство, талантливую, априори исключительно малочисленную часть каждой современности. И параллельно создают «нормальность», или потолок для неба, атмосферу времяпрепровождения, или творческой достаточности, при коей всем всё сходу понятно и приятно, и одна плоскость, сменяя и дополняя другую, помогает возвести «карточный домик» культурного досуга. Количество не переходит в качество. Вседозволенность и вседоступность не расширяют сознание или душу, но скукоживают её до средних размеров толпы, потока. «Средний» - это всегда «адаптирующийся к пустопорожнему», это остановившийся в росте или тяготеющий к мелочности взглядов... «Золотая середина» это не «золотая осень», не «роща золотая», это то или те, кто живёт под куполом неба, как под куполом цирка или планетария, не более того.

Напрасно я растрачиваю красноречие?
Излишне категоричен в оценках происходящего?

Возможно. Но также, возможно, более нужный вопрос:
Что делать тем, кто хочет выбраться из потока?

Мой ответ на этот вопрос такой:

-Нельзя просто «выбраться» из потока, выход из него будет означать для каждого решившегося — начало движения против потока, а это значит: увеличение личного одиночества, попадание или даже пропадание на территории забвения, обнаружение себя в некой «зоне отчуждения», когда, практически все милые и приятные доселе так называемые друзья, знакомые, почитатели, вдруг, перестанут понимать, замечать, поддерживать. Толпа или поток приветствует только своих, только участников стада. Чужаки никому не нужны. Как никому не нужны, например, талантливые читатели, талантливые поэты и поэзия, как таковая, и в целом искусство познавания нового состояния жизни, а не искусство поглощения поверхностной информации о том, что «у рояля то же, что и раньше»
Поэтому так мало в жизни самой жизни, поэтому так много культурно-образованных и так мало граждан вечности! Кроме того, выход из потока, как начальный импульс, — это откровенный разговор с самим собой : что представляешь, куда идёшь сам и куда ведёшь других, в каком отношении находишься к загубленным «культурными» людьми порывам, прорывам искусства к новым берегам, в каком отношении твой творческий досуг находится к росту численности «телесных душ» на земле?

Неизбывная грусть, коей как бы пропитано подлинное искусство, не прихоть создателей, а естественный отклик души художника (в том числе художника слова) на происходящее в человеческой жизни. «Талантливая грусть» содержит как бы два уровня содержания : собственно смысл, или «о чём сказано», смысл непосредственно вложенный в сказанное и другой, быть может, главный смысл — сумма приёмов, изобразительных средств, составляющих исполнение задуманного или «как» сказано. Степень богатства этого «как» и есть та самая  «талантливость». В отличии от простого или типового красноречия, талантливое «как» требует для своего обнаружения талантливого или опытного читателя, обогащённого не всем подряд, но лучшими образцами искусства поэзии, различающего нюансы, идущего глубже неска'занного, к несказа'нному в сказанном. Тогда грусть содержания превращается в торжество грусти, а значит в победу человека-читателя-поэта над данным состоянием жизни и приобщение к высшему состоянию сознания — к жизни сознания, а не «телесной души»...




1.

Уже не стихи —
Нечто беглое, болезное, богемное —
Пишутся? — Скупо виднеются в зеркале с вычурною оправою.
В яме оркестровой ударят —
            левою литаврою об правую!
С мечтою на губах о мире ином — под гимны погибну я...

Пейзаж, ополоснутый чувством Родины, прост и доходчива
Падшая минута, после умолкания звона колокольного...
Падая куда-то в глубины неба, чувствую, как долго больно вам,
Потоки патоки слов и, вдруг, искры из-под резца зодчего! —

От обескураженности и обезображенный нервами,
Выронив в память взгляд, ослеплённый озарением, в тихой заводи,
Бросился, из окна в жизнь...
                В мемориальную тишину слёз, в зал войди,
В будущем будучи другом, взбуженный петухами первыми...

Пропахший, пропащий —
напропалую, ночью, по го-ло-вам,
Надцатый век: крадучись близится, незачем мне с ним видеться!
Клацают капканами леса, волки дрожат по ло-го-ва'м,
Тает над костром, истончается белоснежная девица...

Грозы-молнии. Статность. Старость. Успеть опростоволоситься...
Камня на камне не останется : от мира, от сада нашего!
Жил бы да жил...До'жил – вены об лезвие бритвы изнашивал!
Уже не стихии... А так, бездомная разноголосица...


2.

Как осторожно, будучи со сна,
Сослепу будто,
Заполоняет ветками сосна —
Сонное утро.

Захватывает хвоею растущей
Пространства голосистые тишины.
Там что-то происходит в ранней гуще...
Ты почерком убористым пиши мне:

О том, как долгожданно пали капли,
Успев причиною побыть для сгустков света;
О том, как мыслей медленные пакли
Распространились в самое горнило лета.

Застывшей молодости черпая горстями
Безмолвие безумствующей бязи,
Идём притихшими нежданными гостями
В напитанную ливнем зыбкость зяби!

Как изразцово, будучи со мной,
Иглы сближая,
Усугубляет радости сосной,
Общность чужая!

Роднеет с каждым шагом, почему
Так ни при чём я к миру слёз, так надо?
Беспамятство, как примус, починю,
Не покладая рук, в объятьях сада,

В обнимку с мятным ворохом цветов,
Взгляд раскачав на веточке ольховой,
К вечнозелёной юности готов,
Срываясь в сон соснового алькова!

3.

Утренний ветер,
солнечный, свежий,
Купы раскачены. Небо тугое.
Раннее счастье. Утро. И где же
Грусть и печаль? - Мир под ногою.

Царствует ветер напропалую,
Парусом вздулась земля и до неба
Вновь далеко, и как будто целую,
Быль эту ветреную, да небыль!

Утренний кофе — по чашкам, по чащам —
Бешено ветер крадётся шершавый.
Мне бы одумываться почаще,
Просто, для рифмы, для фирмы, Варшаву

Втиснуть в строку, молоком заливая
Чёрную гущу, глоток первозданный...
Утро. И я, из души вылезая,
Вкрадчиво существовать перестану.

День, разгораясь в кристалле глубоком,
Чист и прозрачен, и воздухоносен.
Над Александром распахнутым Блоком —
Утренний полдень, спадающий с сосен.


4.

Когда-нибудь в окне не загорится —
В твоём, там, в том иль в этом, в нашем —
Погаснет навсегда и кто-нибудь другой,
Чужой, далёкий — ток согнёт дугой
В давнишней лампе запылённой,
И брызнет запоздалый свет, и клёна
Лист дёрнется, так мы вдогонку машем...
Когда-нибудь в окне — другие лица.

А нынче свет ещё проистекает прочь,
Ещё сжигает сумерки помалу...
Тень долгая, как взгляд вослед каналу.
Твердеет тишина и рдеет ночь...

Теряясь в недрах летней темени,
Проигрывая ей иль уступая,  —
Одноэтажный свет... А с теми ли —
Ты мыслями живёшь, душа скупая?

Когда-нибудь наш дом, погасшей жизнью полон,
Ослепшими от пыли стёклами окон
Встречая свет зари в саду надсадно полом,
Ветшая, будет ждать и вспоминать, о ком?

О сгинувших в объятьях тьмы кромешной —
Бездомный вспомнит дом, один...
Взблеск звёзд в безветрии гардин...
Мечты, состарившись, сбылись? Конешно.

5.

В нашем саду,
Там где неба касаются ивы,
Звёздного неба касаются гривы —
Дальних костров, возлетая игриво,
Искры, вдоль песен, одна за другою:
Танго. Вахтангов. Всплеск Ганга. Изгою —
Нашему саду — вишнёвые воды,
Древнему миру — гранитные своды...
Доводы вдовые, всплески Га-ва-ны,
Рожь, подо Ржевом пустые ва-го-ны;
Анды. Меандр. Веранда. Затихли,
Пали— за Волхов, за Тихвин, за тех ли
Отдали жизни? Ввысь души отдали,
Звякнули на гимнастёрках медали...

В нашем саду — затеваются блики,
Облики отблесков, лик многоликий
Тайны и тени от счастья людского.
Сад паутинками яблоней скован...

Мир оцинкованный, день оцелован —
Птахами... Плахами и топорами —
Сад окружённый наш! И то, пора мне
Выкрикнуть, выкровить душу об кромку
Острого неба, и плачется громко,
Вспыхнула крыльями, птица лесная...
Острова неба достигнул ли, сна я?
Сад засыпает, печалей не зная...

Ночь. Обронённые шорохи лета.
Сон нас спасает от жизни от этой!
Душная оторопь ветра и веток.
Этот стрелок, он пронзительно меток:
В самое сердце... Холст кровью заката
Мастер грунтует... Безумьем богата
Неизгладимая тема поэта:
Пти-чек ти-пич-ная по-леч-ка спета...

В нашем саду,
Там, где вечности нет и в помине,
По мановению всех дуновений,
Всех Дунаевских и взмаха ресниц,
Жизнь улыбнулась в глаза Мельпомене,
Перепиликав оркестр вселенский —
Перекликавшейся парой синиц!

6.

Когда-нибудь небо — размером с окно,
Когда-нибудь серого неба сукно.
И рядом : ни дома, ни Дона,
ни лебеди белой,
ни царства Гвидона,
ни взгляда родного.

И сомкнуты губы,
и сад вечереющий, а в далеке,
кисельного берега край в молоке —
 вспомнится снова.

Последним, не дай бог, остаться, кто вёл
Под ручку, как будто, под музыку пчёл,
Уснувшую душу в горнило цветка,
Кто лишнюю жизнь продавал с молотка;
 
Уж лучше валяться на паперти века чужого.
И след от сгоревшей мечты, будто след от ожога,
На сердце. И дождь тишины — дождь, который
Застенки мокрит, льёт за стенкой столетней конторы...

Я лишь притворяюсь живым, я живу — в меру сил?!
Дождь, падая, шёл — моросил, моросил, моросил...

Когда-нибудь не на года — на недели и месяцы,
А то на минуты счёт жизни, на дни.
Мерцают докуренных судеб огни...
Эх, вместо бы месяца на небосклоне повеситься...

И, как подаяние, на распростёртой ладони уместятся —
Голодные крохи времён или слёзы,
мешавшие вдоволь и вдосталь проститься :
С нашитой на занавес, канувшей за морем, птицей,
с эскадрой виднеющихся навсегда кораблей,
вовсю преисполненных дымом,
за всех распростившихся с домом,
сжигающих в топках: остатки надежд и углей.

Когда-нибудь — слёзы по впалым,
усталым окраинам глаз — пересохнут, одна за другой.
И тысячелетние сны, прерываясь на явь,
убаюкают душу, укрытую стареньким пледом.
И ты, мой товарищ по жизни смертельной —
живущий, живущая следом;
И ты, моя радость, и ты, мой вселенский дружок дорогой,
Уснёшь в этот раз... И останется путь,
истопленный в топке и стоптанный, пусть,
никому не известен, не слышен, не выдан, не ведом.

Всем тем, кто вослед : никуда не идти,
И небо — с больничного вида окном,
На клумбе валяется выцветший гном.
И мокнут последние метры пути...
И пляс скоморохов в разгаре!

Оставят в покое, раз горе...
И карточным шулером жизнь объегорит
Всё новых и новых за круглым столом,
Луной освещая рассказ о былом...

Кобылам хвосты накрути,
Сбываться, сбиваясь с пути,
Заветной тоске суждено!

...К перрону, на станцию Дно,
Окутанный дымом, печалью, снегами,
Подходит состав... У царя под ногами —
Чуть впавший в безумие мир — отречённый...
Когда-нибудь ты или я... Ни при чём мы!

Когда-нибудь сбудется смерть
и чужими шагами
по нашим тропинкам
пройдут :

Широкие тени вселенских минут,
Покой всесусветный высокой гряды облаков,
Слепой, в кандалах, с перезвоном оков,
Придуманный день, например, понедельник
И лет промелькнувших обрюзгший бездельник...

Когда-нибудь, но не сейчас, не сегодня.
Сегодня кофейником к чашечке наклонена —
Июньская благость бессменного лета Господня —
Ах, как ароматна за смертное счастье цена!


7.

Ком, под себя все мечты подминая,
Катит, раздавленных стонов хоралы —
Жизнь, веки волчьим векам поднимая,
Страшная эра людей захворала.

Горести, судьбы, ручонки, ножонки —
Липкая масса, эпоха к эпохе.
Лёгкий монах, подминающий джонки...
В лёгких заглохших дела наши плохи!

Сад — на пути у кромешного жара,
Ком подступает, как к горлу, к забору!
Ишь, раскачался ботаник поджарый,
 Стойко плетётся куда-то, к базару —

Длинным, воняющим мясом прилавкам,
Тень подступает, ком комкает сроки :
Смерть кафедральным, анафема кафкам!
Сметь не поддаться толпе, будем строги

В наши последнего сада минуты!
Пришлых, не прошенных, скомканных встретим —
Убранным кофе — над кромкою смуты
Сад наш виднеется утречком этим.

8.

Наш сад поднебесный, который
Последний рубеж обороны.
Вокруг — пламенеют моторы,
Стрелки — выстрел в спину коронный,

Арена, шатёр декораций,
Глазастая дурь экстремалов...
И в голос молчащий Горацио,
И Господа Гамлету мало!

Четыре стены, одеяло,
Ограда могилы, альбомы —
Последний рубеж, обуяла
Вселенская дрожь и ведомы

В рай дудочкой, к самому краю —
Прожорливой бездне жаркое!
 Сам дудочник наш, умирая,
Не знает что это такое...

В бегах мир. Побеги, да корни.
Мы, за руки взявшись, прикроем...
Стоим, до конца не покорны,
Корниловским каменным строем!

Наш сад — э'то наше земное —
Небесной земли уголочек.
Эй там, кто остался, за мною,
Сражайтесь, без проволочек,

За небо, за жизнь — не такую
Как эта, здесь боги убоги!
Плакучею ивой тоскую
О небе высокой дороги.

9.

С чего-то же можно начать
этот звёздный, неслыханной благости сад в вышине?
С полуночной светлости взгляда в погасшем окне;

С сухого бокала вина, оживившем рубины столетий;
Теряющих розовость роз восходящие плети...

С легчайшей, безумно далёкой, с нечаянной и одинокой
повадкой летать — скорых пташек.
Смеющийся мелом: на клятвах, молитвах, знамёнах, заборах, — всевидящий Гашек —

Раскрыт на странице, пусть кажется, двадцать второй...
С того ли начать, что, вот так, насовсем, навсегда — ни при чём:
к миллиардам напрасных людей, к мириадам их дел и событий —
сад с видом на небо — любите, любите, любите, —
цветущей вселенской июньской порой!

Наш сад с не заплаканной прелестью... Где, в дымке талой
Начало безвременных необозримых седин?
Лишь сердцем на дне тишины моя жизнь разгадала
Размах одиночества, с грустью в обнимку сидим
В сгустившейся ночи — под куполом цирка, где грозди
Наклеенных звёзд, где с придуманных с горя богов
Сошла облицовка: «Не трогайте верящих, бросьте,
Под куполом ночи останется шелест шагов».

С кого-то же можно спросить
за несчастное счастье?  —Не надо!
Пусты небеса. Просто некому там на вопрос отвечать.
Безмолвие. Ни дуновения в веточках ветхого сада,
Сургуч раскалённой тоски на губах и твердеет печать.


10.

Переливаясь, будто каменный фонтан,
Горючей массой обомлевшего покоя,
Июньский облик дня, вот здесь, везде, вон там —
Свершает вычурность старинного покроя.

Стеснённый строем «марширующихся» толп,
Ты есть, мой дорогой приют комедиантов,
Восставшей грусти придорожный столб,
Глоток росы для пересохших горл атлантов,  —

Наш, притулившийся к заре клочок чудес —
В глубинах страстной отрешённости найдёте:
И, задыхаясь в смертный час, в сознанье без,
Вдруг, тёплая, как кровь в разбившемся полёте, —

Предстанет тайна грандиозной простоты :
Заглохших миллиарды душ не ждут на небе!
Церковников многопудовые кресты
И слизь безумия в расплывшейся амебе...

Есть только рукотворный сад. Наш, чей-то, твой.
Для каждого, кто сердцем против — жизни этой!
Там шелестят ещё не сброшенной листвой
Две яблони, на смерть сроднившихся с планетой.

Там тени прошлого и света полумрак,
Там живы все, кого ещё не схоронили.
Там гуттаперчевый таится враг
И страх из плюша с лёгкостью ванили.

Ну, здравствуй царство рукодельное моё,
Пусть никогда, пусть человечества не будет!
Взахлёб допьём наплаканное бытиё
И будет с нас! Сад нас, затеяв сон, не будит.

-На все четыре сразу стороны, вперёд,
Пространства общего посмертного не ждите!
Сегодня тайной поделиться мой черёд
О том, как насмерть кормит сладостью кондитер!

В саду времён тоска травою заросла:
Где бой часов, где тяжесть стрелок циферблата!
Бокал с дождём. Послышалась, как всплеск весла,
Жизнь лёгкая, предчувствием богата.

-------------------------------------------

P.S.

Наш сон с раскрытыми глазами ароматен.
Шафрана шлейф, прибоя ширь, тень лани, лени луговой,
Сад, ветер, кронами качнул, как будто головой городовой;
Москва-река, впадая в море сна Невой,
Полным-полна согретых сердцем пятен.

Как быстро счастье промелькнуло по дорожке,
В разгаре утра, жизни, лета, лилий!
Сомнение... Вздымать бы в небо по-дороже —
Пылинки правды, вы о том меня молили?

Наш сад, с распахнутыми настежь, легковерен —
Глазами нашими — застанем мы друг друга
И что увидим там, в глубинах бездыханных?
Каких пустынь навеянных в барханы,
Каких чудес пригрезится дерюга,
Каких в бессмертье оседающих царевен...

Ещё мы живы, живы ли, навечно,
Сад, трясогузка, хвостиком, беспечно,
Шпиль кирхи в грудь иль штиль остроконечный...

Без дела, друг, проснуться, вдруг, в саду цветистом
Художником поэзии, артистом...
И ни при чём быть ко всему, ко всем,
кто свят и проклят, беден кто, богат...

Иль бить в баклуши так, как бьют в набат:
Ладони в кровь об неба чугунину!
Пускай гончар, замешивая глину
для новых форм, для плошек и горшков,
вдруг, остановит круг,
как кровью будущей подружек и дружков,
обмоет руки влагой родника...

Ещё мы живы,
Сад виднеется пока.
Восставший шёпот ввысь
И на века:
- Сотри, Вселенная, людскую жизнь,
с лица земли, скорей и навсегда!
Сухая плачется вода...

Смети — хороших и плохих —
Всех нас, смети, всех без отбора!
На смерть живущие приветствуют, Вселенная, тебя
на паперти сгоревшего Собора!

Дельфины, птицы, хищников оскалы —
любые, пусть останутся — не люди.
Душа, ценою жизни, жизнь искала...
Вам, дальний мой читатель, без прелюдий
Скажу : ужаснее во всех Вселенных нет,
чем, вдавленный в песок иль в камень,
ботинка «человечнейшего» след!

Наш сад.
Покой предгрозовой.
Живу, как бог, еле живой.

И в глубине усталых глаз
Когда-нибудь в последний раз :
Ночь, бродят яблони и бредят лилии, и брендит бересклет.
Есть вещий сад и сад вещей, где сдохнет человек, сойдёт на нет,
Под куполом смешного Шапито
с наклеенным мерцанием вселенским,
где шут гороховый — над мёртвым Ленским —
арены зрелища тьма тьмущих лет.


 

© Copyright: Вадим Шарыгин, 2020
Свидетельство о публикации №120070604173 

Жизнь поэта. Поэтизированное эссе


 

Ночь торжествует. Кажущееся царствует! Мнимое главенствует!

Всё стало не тем что есть, а таким, что только кажется.
Звёзды, которых, может быть, уже нет, горят светом, которому ходу уже миллиарды наших лет.
Звёзды горят из прошлого — видимо кажутся. Счастье человеческое? - Есть, или кажется...

Начинается пора индивидуальных реальностей  — пора снов.
Спят, как убитые. Убитые, как будто спят. Спят мёртвым сном. Уснул: кто навсегда, кто на время.
Посмотрите на спящих: их нет в нашем мире, они где-то ещё, где-то в мирах собственных.
Они как бы умерли : до утра, до рассвета, до момента пробуждения. В каждом сне — жизнь, самая настоящая, для спящего настоящая и самая несуществующая для того, кто смотрит на спящего... Мир людей спит. Мир без людей — живёт, с людьми — спит.

 Спят в обнимку с плюшевыми игрушками, уже зачем-то рождённые и ещё почему-то не замученные до смерти, но уже постаревшие в восприятиях дети; спят ещё не и уже обманутые во времени и навсегда покинутые, и на года непознанные друг другом взрослые. Спят: под звёздным небом, под куполом планетария Вселенной, спят под балдахинами воображения, под бетонными потолками многоэтажной кубатуры; спят под капельницами в «больных» палатах, спят под тяжестью прожитых напрасно лет, спят под звон капели, под барабанный бой неофашистов, спят на старинных полотнах, в Подколокольном переулке, под колокольный перезвон...

***

Спят голоса в глухих лесах,
и не произносима —
Изрезанная лезвием тоска.
И топит, будто броненосцы русские Цусима,
И бьёт, как сапогом с размаху на Лубянке, бьёт с носка —

Мою седую душу — жизнь лихая!
И боль пронзительна,
И стыдно, и легко...

Мой в чёрном человек, с повадкой вертухая,
На землю выплеснул мечты,
как банку полную задохшихся мальков.

Спят города, полны пустых людей
и площадей ночных, и вздыбленные в камне
Застыли кони, ветер каменный явил

Ваятель бегства...
В этом есть поэзия?  — скажите, как мне
Не дочитать : «Осталась одна Таня», нету сил...

Застроена, заасфальтирована гибель —
угодья уготованной расплаты :
За отрешённость небожительства, за тяжесть злата
на головами горсть за горстью слов!
Молчания, вошедших в пору сна стихов,
Громоподобные раскаты.
Подносят строчки щепотью к лоснящимся губам,
распробовать желая вкусный плов.
На перекрестиях окон, в умолкших навсегда,
до чайной ложечки в стакане, в руинах обезглавленных домов —
Мох стихов читатели распяты!

Спят огоньки:
нетронутые счастьем комнаты, дворцы и мезонины.
И мизансцена в Камергерском страшной паузой горда.
И обагривший морем крылья чайки автор, и за ним мы...
И хлещет ночь, сном беспробудным овевая города.


Чем или как отличается поэт от человека, пишущего хорошие или плохие стихи?
Поэт всегда, в каждом своём произведении помнит о том что есть такое «поэзия», и всегда старается сотворить именно поэзию, а не просто «ясное содержание» стихотворения или «законспирированное, зашифрованное содержание» стихотворения. То есть, поэт всегда занимается поэзией, а не выражением своих желаний о чём-либо сказать! Поэт, как раз-таки, начинается в человеке с осознания того что есть поэтическая речь и чем она принципиально отличается от более-менее выразительной речи, от складных и проникновенных, от содержательных или бессодержательных, всевозможных «словоохотливых» строк, собранных, согнанных в кучу волею пишущего. Насильное или посильное гетто строк, слов, словосочетаний — маленький или обширный концлагерь слов, надёрганных из недр памяти и словарей — может явиться чем угодно: словесной кунсткамерой красноречия или словесным образчиком просторечия, — чего никогда не может просто «содержательная речь в столбик», так это продолжать, продлевать поэзию в мире людей, то есть развивать так называемую «неличную» составляющую в сугубо «личном» сознании человека, или расширять сознание особым парадоксальным образом — как бы «до размеров точки». Я распознаю в поэзии два уровня: земной и небесный. Подробнее об этих уровнях: в «Открытом письме современникам» https://www.poetvadimsharygin.com/reviews

Поэт ведёт свою историю не со дня своего первого стихотворения, а с момента, со времени, когда почувствовал, что стал подлинным читателем, ценителем и сберегателем поэзии, то есть научился опознавать в море поэтических проб и ошибок прошлого, а затем и современности — те, островки, те образцы, те изразцы объёмной поэтической графики, которые обладают волшебством поэзии, при  наличии коего читающему, даже читателю с небольшим опытом познания поэзии, создана возможность почти автоматического изменения сознания в сторону абстрактного, многомерного или объёмного мышления или восприятия не традиционно «окружающего мира», а такого восприятия, которое как бы само «окружает», создаёт, сотворяет мир.

Поэт, развиваясь, сужает свою читательскую аудиторию. Чем выше, чем талантливее, чем многомернее произведение поэзии, тем менее оно понятно, тем менее оно приемлемо для любителей «схватывать сходу или на лету». В отличии от обычных так называемых потоков сознания: от многословных нагромождений с большим количеством словесных зигзагов, фигуральностей, языковых выкрутасов,  с большим количеством гипертрофированной значительности, когда необычность речи доведена до абсурда, до «тень на плетень», произведения поэзии излучают свою «волшебную» силу воздействия, что называется, с порога, с насущности замысла, с демонстрации «поэтического почерка», образа мысли, с созданного ракурса обзора, с явления чрезвычайно дисциплинированного словоизлияния при наличии кажущейся «свободы слова». Талант или гражданин поэзии сложен в многомерности смыслов и талантлив в сохранении в строке, в строфе, в произведении в целом — атмосферы обозримой доступности для читающего в овладении всей этой «многомерностью». «Талантливая сложность» предполагает наличие «простых выходов из лабиринта», а главное — увлекательного процесса блуждания, «путешествования по невиданным, широтам и меридианам» словесного океана!


  Поэт начинается с обнаружения трагедии, сопровождающей искусство поэзии, состоящей в том, что поэзия вынуждена оказаться в положении не «для» людей, а «подальше от» людей или «против» абсолютного большинства как бы любящих её людей, в противоток читательскому большинству: в противоход поверхностным любителям «складной душевности» и «смысла на поверхности». Поэт восходит за пределы земной: «складности», «душевности», а так же за беспределы «пустотелой заумности», «красноречивости»; поэт доступен волшебством, не поддающейся логике магией строк, но противостоит любой и всевозможной «сходу понятности». 

Поэт и поэзия не имеют никакого отношения к людям, которым, например, не нравятся его (её) стихи, а так же, которым, например, нравятся его (её) стихи, до тех пор, пока все эти люди не  становятся профессионалами строжайшего отбора — поэзии из потока хороших и плохих стихов!


***

Мне некому писать стихи.
Я — атавизм эпохи Мандельштама.
Как будто на письме Татьяны — мастер штампов —
Весь чёрствый цвет вложил в удар казённый :
«Все адресаты выбыли», казнённый
Живу, с отложенным на время приговором,
В каком-то полупризрачном и скором
Вагоне мчусь, по пустошам идиллий,
Там только звери ночью проходили.

Везде Воронеж мне, жаровни с шашлыками.
Стальные скулы парохода, кой по Каме,
Везёт меня, пусть заостряют взгляд штыками,
Гудит надсадно, стон раскатистый и уголь
Моих стихов сгорает в топке, пятый угол
Ищу, срываюсь в муть веков, как скользкий угорь!

Мне никому не говорить :
ни тем, ни этим,
О том, как мы, поэты, кровью метим:
Как покраснел закат, красив, не скрою,
Вам, увлечённым поэтической игрою,
Икрою вспоротых белуг набить бы глотки,
Чтоб тишина смогла трагические нотки
Ревущего встречь Каме парохода,
Вам в лица выстонать!

Мне больше нет исхода
Из этой, жжёным сердцем отдающей,
Шашлычницы, с вороньей вонью сладкой!
Подарочных наборов слов, один другого пуще,
Полным полно, а кровь течёт украдкой,
Моя цветаевская Мандельштама кровь, я иже с ними.
И шапки снега солнце с елей снимет,

Торжественной отметив белизною —
Поэзию почившую давненько...
Седая, в инее чернеет деревенька...
Мне не к кому писать! - А ты со мною?


Поэзия, о чём бы не повествовали строчки её, это всегда главная тема века. Это всегда одна и та же тема, один тихий набат : о невозможности обретения жизни неба большинством хороших, культурных людей. Это всегда голос из будущего — через головы современников — в прошлое. Современники не являются участниками действа созданного лучшими поэтами своего времени, они присутствуют, либо в качестве предметов мебели, декорации маленькой сцены великой трагедии, либо в качестве  проходимцев мимо главных событий своего времени. Современники не вмещаются в поэзию — слишком маленькие. Поэзия не улавливается современниками — слишком маленькая. Поэзия слишком большая, чтобы вместить (до размеров заметности) маленьких современников. Как происходит изгнание поэзии? Загляните в залы и в зальчики, в конкурсы и проекты, в литературные инстанции от журнальчиков и газетёнок до института по производству литературы. Там везде аккумулируется разнообразие ничтожного. Там полным полно пустоты. Там и сям — суета сует. Загляните в себя. Как произошла в вас самих замена поиска и осмысления поэзии на пожизненное приятное времяпрепровождение, в обрамлении хороших и плохих стихов? Ваш ответ, или не ответ, помноженный на сотни тысяч подобных «итого», это и будет результирующая «изгнания поэзии».


***

Я вступаю в обряд обжигания.
Обжиг сердца, как обжиг здания —
Дом увенчанный солнцем, как пламенем;

Над Болконским, помните, небо, над распластанным знаменем.
Над фальш-балконом Англетера — звезда стала знамением.
Под горою подмосковной — подножная трава над бывшим имением.
Под потолками с крюками — стихи читают, более и менее...

Тише, не допускай разговорчика «простого»!
Вбросилась, помните, в залу, залитая солнцем Ростова!
В Нащокинском, знаете ли, в комнате топчут сапогами рукописные тени,
Мандельштам арестован...

Первая военная ночь, последней России,
объявленная Николая Второго именем...
Как корова с не доенным выменем —
Церковь! Небо у Господа выменял
На брусочек хлеба блокадного!
Содержания ищите? Ладно вам...

Я вступаю в отряд сопротивления,
напротив вокзала Александровского, супротив Ленина!
Напортив кляксами туч на полотне неба, ветер стих.
В голой комнате на полу — мандельштамовский стих.
За гибель «этих» не спросят с «тех»...
Всё меньше в полётах —
под угрозой журавлик из школьной тетрадки — стерх...

Я вступаю в пору последнюю.
Шаганэ, я шагаю в переднюю!
Менестрель со столетнею лютнею;
Магистраль. Напролом. В пору лютую.
Спой, мистраль, свою песенку людную!

Я вступаюсь за поэзию голосом
и голодом глаз, глоссолалией, галопируя
Бешено поперёк ипподрома вашего!
Земноводным стихам серая хлопает аудитория, сирая!
Обронённый на мандельштамовский пол стих мой
 никто не спрашивал.
 


Не всё так плохо сегодня. Завтра будет гораздо хуже. Самое сложное из искусств — поэзия — не раскрывает свои объятия любителям, не раскрывает свои тайны, не потому что прячет их, нет, всё волшебство на виду, но надо обладать особым желанием расстаться с обыкновенным, надо обладать особым состоянием сознания, или заворожённостью, склонностью к «витанию в облаках»; надо обладать чутьём на «тайную скоропись духа»; надо сторониться большинства современников со страшной силой воли, надо держать «социальную дистанцию» — придерживаться вполне строгой диеты относительно желаний подкрепиться общением ни о чём, и тогда только, может быть, под занавес жизни — настанет «сцена поэзии».


***

Катетам не стать гипотенузой.
Катя-то, луч света в тёмном царстве!
Катит дилижанс, пылит дорога.
Катер. Эссен. Адмирал. Пролив Ирбенский.

Канта вещь в себе. Вид Кёнигсберга.
Квантов корреляция искома.
Кварта? Штоф. Ступенька гаммы. Время.
Канта цвет малиновый — багровый?

Католического цвета катит конка.
Окантованный зарею вечер скомкан,
Оказалась апельсиновою корка.
Обознались, плачет кто-то горько в Горках...

Канитель. Метель. Коловорот. Колядки.
Колесницы на страницах, без оглядки!
Коли снится птица синяя — к дороге.
Колосник. Буржуйка. Петроградорогий

Месяц, мясники впритык к Мясницкой,
Рубят человечину, впиваясь
Ртом гнилым в куски, волкам на зависть...
Может быть, вся эта жизнь мне снится?


Стосковался по значимому, интересному общению. Упадок поэзии сегодня — это, прежде всего, упадок общения. Любители поэзии кучкуются в маленьких зальчиках и как будто сама малость пространства повлияла и создала маленькие типажи, разговорчики : примитивные, поверхностные, со сглаженными углами, скованные цепями ведущих, свихнутые на типовом восприятии поэтов и поэзии, вечеринки, похожи на детсадовские утренники, некстати впавших в детство молодых и пожилых взрослых жителей поэтических предместий. Может быть где-то что-то когда-то было, есть, но, судя по всему, поэзия сегодня действительно перешла на подпольное положение. А поток мероприятий, включающих слово «поэзия» - это всё лишь перманентный повод для такого перехода. Всё что произошло с русской поэзией — до сих пор — не осмыслено, не овеяно долгожданным молчанием и уважением, предтечей настоящего общения. Поэзия, и в главном, поэзия Серебряного века — самое приданное народной массе и самое преданное массами любителей искусство. 

Предлагаю объявить, для начала, хотя бы, трёхмесячный мораторий — на все поверхностные, примитивные, антипоэтические мероприятия! Пусть на всех ресурсах всех посиделок, всех публикаторов появятся вывески, типа: «Умолкаем на три месяца. Ушли на переосмысление. Ваши организаторы». Поэзия жизненно нуждается в общении на новом уровне.


 

© Copyright: Вадим Шарыгин, 2020
Свидетельство о публикации №120072808651 

Поэма поэта


 

Ночь тиха, как слеза.
Невесомостью воспоминаний
спокойная тьма тяжела.

Ты скажи, дорогая моя,
как сквозь марево смыслов и замыслов,
как ты жила!


Рукоплещут?

Как будто бы недра означенных залов,
в которых слепые стихи раздавали в ладони со сцены,
Глухие к звонкам, к перестуку колёс,
Поэты последнего в жизни людей,
Петербургского века.

Остывшее эхо надрывного шёпота
тонких, как свечки, молитв,
разбилось о своды казённого неба...

Читайте мой голос, единственный голос поэта,
идущего вспять иль идущего спать в современности этой,
поэта серебряной ночи Двадцатого века:
- Найдите, найдите, найдите мне здесь,
среди шумного бала судеб,
отстающего от марширующих толп человека!

Да, я обронил
и оставил одну —
на давней дороге Калужской,
где странствуют странники прочь,   
прекрасную в облике гостью —
Вселенную в платье вечернем,
со звёздами, купами света,
бледнела средь русского лета,
 прекрасная лунная ночь.

И в этой ночи
хочешь плачь, хочешь криком кричи,
Ты один, ты одна,
И подлунная бледность —
на всей церемонии сна,
 в перелесках прелестного сна,
перекрёстно-прекрасно видна!

Мы с тобой,
преисполненный умирания, бывший ранее
 статным, герой умерщвлённого века Двадцатого —
Две фигурки доски чёрно-белой альбома фамильного,
вместе с жизнью без спросу, как Зимний, матросами взятого,
мы, которых до пены пузырчатой
ливень августа намывал и намыливал, —

не видны никому — пожелтевшую память открой:
там Тамань, там прощание с брезжущей Бэллой:
капля чувства, вишнёвую вишенкой спелой,
нависает над строчкою, к смерти поспела
бесконечно-безмолвною русской порой.

О, поэт, твой безвременный сердцем герой :
 Как когда-нибудь каждая капля, как с неба звезда, — упадёт...
Длиннополая тень от надежд и одежд.
И усилием ветра разъятый на мелкие клочья народ,
и беззвучным, беззубым, беспамятным словом
 напичкан, молчанием сомкнутый рот.

Твой герой безучастный, твой пепел на месте огня,
Он погибнет на странном пути в никуда,
на пути, что скрывает в осеннем тумане:
скалистые волны об сумрачный берег Тамани,
тебя и меня...

Мой герой ничего не достиг, но постиг:
что напрасно шелка златорунного утра
на рынке бухарском на хлеба буханки менял;
что светлые чувства — лежат на засаленных досках
просоленных ветром босфорских менял...

На корню вырубают :
пространственный абрис других берегов
и усталость от правд, и холёную поступь шагов!
И простуженный холод гуляет взахлёб 
по пустым закромам поголовно-напрасных,
и за'полонивших слезами бадьи — деревянных старух...
Красный сдавленный стон — на ладонях к лицу,
чтоб улучшить глазеющим — память и слух!

Подставляйте ладони под кровь, не хватает бадей!

А давай-ка для рифмы, мой канувший друг,
подберём этой дикой строке —
подступающих, во весь опор, к краю пропасти, там в далеке,
вдрызг исхлёстанных ливнем гнедых лошадей!

С молотком и гвоздями —
вломились в мою тишину с немотой...
И оглохший от гула распятья, сквозь гроздья гвоздей,
Я несу бездыханно на мёртвых руках тишину, с темой той,
Что сквозь ритм проступает в строке... - Ты дождём овладей,
Мой читающий друг, тем столетним дождём,
что возводит в потоки рыданий слезинки людей!

Только окна не мой,
Только глухонемой не услышит
движенья смычка по багровым волосьям упавших коней!
Марширует Маршак, маркирует свой шаг, на Чукотке
очухаться сможет Чуковский Корней;

Ничего, кроме любящих глаз, нет на свете верней.
Никого, кроме кипы с поклоном колосьев,
поседевших под занавес лета у самых корней...

Ох, оставьте Астафьева! Сотни тысяч других!
Это им, это вам, побратимы траншей, посвящается стих!
 
Не тревожь, патриарх, своим менторским голосом
лунную рябь Ангары, отойди, погоди до поры!
Не точи топоры, оголтелая верою рать,
помолчи, дайте детским мечтам по-одной умирать.

Отойди, патриарх, Патриарших прудов лебединую песню не тронь!
Волочит седока по высокой траве
Мой единственный век — окровавленный конь.

Над обрывом — обрыв
киноплёнки, засвеченной солнечным днём.
Объясняюсь Двадцатому веку в любви
и горжусь переполненным звёздами ёлок колодезным дном.

И зовёт, догорающий в зареве голос зовёт,
и пичужка взовьёт эту ноту над полем, в полёт
собрались: и мольба, и приказ
на руинах бессмертного века:
 
В каждый ранний, разгромленный, страждущий раз:
возвышающий голос: - Найдите, найдите, найдите мне здесь —
                оставшегося человека!

P.S.
оставшегося человеком.


 

© Copyright: Вадим Шарыгин, 2020
Свидетельство о публикации №120081003016 

  • Белая иконка facebook

Russia, Moscow