Жизнь поэта. Поэтизированное эссе


 

Ночь торжествует. Кажущееся царствует! Мнимое главенствует!

Всё стало не тем что есть, а таким, что только кажется.
Звёзды, которых, может быть, уже нет, горят светом, которому ходу уже миллиарды наших лет.
Звёзды горят из прошлого — видимо кажутся. Счастье человеческое? - Есть, или кажется...

Начинается пора индивидуальных реальностей  — пора снов.
Спят, как убитые. Убитые, как будто спят. Спят мёртвым сном. Уснул: кто навсегда, кто на время.
Посмотрите на спящих: их нет в нашем мире, они где-то ещё, где-то в мирах собственных.
Они как бы умерли : до утра, до рассвета, до момента пробуждения. В каждом сне — жизнь, самая настоящая, для спящего настоящая и самая несуществующая для того, кто смотрит на спящего... Мир людей спит. Мир без людей — живёт, с людьми — спит.

Спят в обнимку с плюшевыми игрушками, уже зачем-то рождённые и ещё почему-то не замученные до смерти, но уже постаревшие в восприятиях дети; спят ещё не и уже обманутые во времени и навсегда покинутые, и на года непознанные друг другом взрослые. Спят: под звёздным небом, под куполом планетария Вселенной, спят под балдахинами воображения, под бетонными потолками многоэтажной кубатуры; спят под капельницами в «больных» палатах, спят под тяжестью прожитых напрасно лет, спят под звон капели, под барабанный бой неофашистов, спят на старинных полотнах, в Подколокольном переулке, под колокольный перезвон...


***

Спят голоса в глухих лесах,
и не произносима —
Изрезанная лезвием тоска.
И топит, будто броненосцы русские Цусима,
И бьёт, как сапогом с размаху на Лубянке, бьёт с носка —

Мою седую душу — жизнь лихая!
И боль пронзительна,
И стыдно, и легко...

Мой в чёрном человек, с повадкой вертухая,
На землю выплеснул мечты,
как банку полную задохшихся мальков.

Спят города, полны пустых людей
и площадей ночных, и вздыбленные в камне
Застыли кони, ветер каменный явил

Ваятель бегства...
В этом есть поэзия?  — скажите, как мне
Не дочитать : «Осталась одна Таня», нету сил...

Застроена, заасфальтирована гибель —
угодья уготованной расплаты :
За отрешённость небожительства, за тяжесть злата
на головами горсть за горстью слов!
Молчания, вошедших в пору сна стихов,
Громоподобные раскаты.
Подносят строчки щепотью к лоснящимся губам,
распробовать желая вкусный плов.
На перекрестиях окон, в умолкших навсегда,
до чайной ложечки в стакане, в руинах обезглавленных домов —
Мох стихов читатели распяты!

Спят огоньки:
нетронутые счастьем комнаты, дворцы и мезонины.
И мизансцена в Камергерском страшной паузой горда.
И обагривший морем крылья чайки автор, и за ним мы...
И хлещет ночь, сном беспробудным овевая города.



Чем или как отличается поэт от человека, пишущего хорошие или плохие стихи?
Поэт всегда, в каждом своём произведении помнит о том что есть такое «поэзия», и всегда старается сотворить именно поэзию, а не просто «ясное содержание» стихотворения или «законспирированное, зашифрованное содержание» стихотворения. То есть, поэт всегда занимается поэзией, а не выражением своих желаний о чём-либо сказать! Поэт, как раз-таки, начинается в человеке с осознания того что есть поэтическая речь и чем она принципиально отличается от более-менее выразительной речи, от складных и проникновенных, от содержательных или бессодержательных, всевозможных «словоохотливых» строк, собранных, согнанных в кучу волею пишущего. Насильное или посильное гетто строк, слов, словосочетаний — маленький или обширный концлагерь слов, надёрганных из недр памяти и словарей — может явиться чем угодно: словесной кунсткамерой красноречия или словесным образчиком просторечия, — чего никогда не может просто «содержательная речь в столбик», так это продолжать, продлевать поэзию в мире людей, то есть развивать так называемую «неличную» составляющую в сугубо «личном» сознании человека, или расширять сознание особым парадоксальным образом — как бы «до размеров точки». Я распознаю в поэзии два уровня: земной и небесный. Подробнее об этих уровнях: в «Открытом письме современникам» https://www.poetvadimsharygin.com/reviews

Поэт ведёт свою историю не со дня своего первого стихотворения, а с момента, со времени, когда почувствовал, что стал подлинным читателем, ценителем и сберегателем поэзии, то есть научился опознавать в море поэтических проб и ошибок прошлого, а затем и современности — те, островки, те образцы, те изразцы объёмной поэтической графики, которые обладают волшебством поэзии, при  наличии коего читающему, даже читателю с небольшим опытом познания поэзии, создана возможность почти автоматического изменения сознания в сторону абстрактного, многомерного или объёмного мышления или восприятия не традиционно «окружающего мира», а такого восприятия, которое как бы само «окружает», создаёт, сотворяет мир.

Поэт, развиваясь, сужает свою читательскую аудиторию. Чем выше, чем талантливее, чем многомернее произведение поэзии, тем менее оно понятно, тем менее оно приемлемо для любителей «схватывать сходу или на лету». В отличии от обычных так называемых потоков сознания: от многословных нагромождений с большим количеством словесных зигзагов, фигуральностей, языковых выкрутасов,  с большим количеством гипертрофированной значительности, когда необычность речи доведена до абсурда, до «тень на плетень», произведения поэзии излучают свою «волшебную» силу воздействия, что называется, с порога, с насущности замысла, с демонстрации «поэтического почерка», образа мысли, с созданного ракурса обзора, с явления чрезвычайно дисциплинированного словоизлияния при наличии кажущейся «свободы слова». Талант или гражданин поэзии сложен в многомерности смыслов и талантлив в сохранении в строке, в строфе, в произведении в целом — атмосферы обозримой доступности для читающего в овладении всей этой «многомерностью». «Талантливая сложность» предполагает наличие «простых выходов из лабиринта», а главное — увлекательного процесса блуждания, «путешествования по невиданным, широтам и меридианам» словесного океана!


  Поэт начинается с обнаружения трагедии, сопровождающей искусство поэзии, состоящей в том, что поэзия вынуждена оказаться в положении не «для» людей, а «подальше от» людей или «против» абсолютного большинства как бы любящих её людей, в противоток читательскому большинству: в противоход поверхностным любителям «складной душевности» и «смысла на поверхности». Поэт восходит за пределы земной: «складности», «душевности», а так же за беспределы «пустотелой заумности», «красноречивости»; поэт доступен волшебством, не поддающейся логике магией строк, но противостоит любой и всевозможной «сходу понятности». 

Поэт и поэзия не имеют никакого отношения к людям, которым, например, не нравятся его (её) стихи, а так же, которым, например, нравятся его (её) стихи, до тех пор, пока все эти люди не  становятся профессионалами строжайшего отбора — поэзии из потока хороших и плохих стихов!



***

Мне некому писать стихи.
Я — атавизм эпохи Мандельштама.
Как будто на письме Татьяны — мастер штампов —
Весь чёрствый цвет вложил в удар казённый :
«Все адресаты выбыли», казнённый
Живу, с отложенным на время приговором,
В каком-то полупризрачном и скором
Вагоне мчусь, по пустошам идиллий,
Там только звери ночью проходили.

Везде Воронеж мне, жаровни с шашлыками.
Стальные скулы парохода, кой по Каме,
Везёт меня, пусть заостряют взгляд штыками,
Гудит надсадно, стон раскатистый и уголь
Моих стихов сгорает в топке, пятый угол
Ищу, срываюсь в муть веков, как скользкий угорь!

Мне никому не говорить :
ни тем, ни этим,
О том, как мы, поэты, кровью метим:
Как покраснел закат, красив, не скрою,
Вам, увлечённым поэтической игрою,
Икрою вспоротых белуг набить бы глотки,
Чтоб тишина смогла трагические нотки
Ревущего встречь Каме парохода,
Вам в лица выстонать!

Мне больше нет исхода
Из этой, жжёным сердцем отдающей,
Шашлычницы, с вороньей вонью сладкой!
Подарочных наборов слов, один другого пуще,
Полным полно, а кровь течёт украдкой,
Моя цветаевская Мандельштама кровь, я иже с ними.
И шапки снега солнце с елей снимет,

Торжественной отметив белизною —
Поэзию почившую давненько...
Седая, в инее чернеет деревенька...
Мне не к кому писать! - А ты со мною?



Поэзия, о чём бы не повествовали строчки её, это всегда главная тема века. Это всегда одна и та же тема, один тихий набат : о невозможности обретения жизни неба большинством хороших, культурных людей. Это всегда голос из будущего — через головы современников — в прошлое. Современники не являются участниками действа созданного лучшими поэтами своего времени, они присутствуют, либо в качестве предметов мебели, декорации маленькой сцены великой трагедии, либо в качестве  проходимцев мимо главных событий своего времени. Современники не вмещаются в поэзию — слишком маленькие. Поэзия не улавливается современниками — слишком маленькая. Поэзия слишком большая, чтобы вместить (до размеров заметности) маленьких современников. Как происходит изгнание поэзии? Загляните в залы и в зальчики, в конкурсы и проекты, в литературные инстанции от журнальчиков и газетёнок до института по производству литературы. Там везде аккумулируется разнообразие ничтожного. Там полным полно пустоты. Там и сям — суета сует. Загляните в себя. Как произошла в вас самих замена поиска и осмысления поэзии на пожизненное приятное времяпрепровождение, в обрамлении хороших и плохих стихов? Ваш ответ, или не ответ, помноженный на сотни тысяч подобных «итого», это и будет результирующая «изгнания поэзии».


***

Я вступаю в обряд обжигания.
Обжиг сердца, как обжиг здания —
Дом увенчанный солнцем, как пламенем;

Над Болконским, помните, небо, над распластанным знаменем.
Над фальш-балконом Англетера — звезда стала знамением.
Под горою подмосковной — подножная трава над бывшим имением.
Под потолками с крюками — стихи читают, более и менее...

Тише, не допускай разговорчика «простого»!
Вбросилась, помните, в залу, залитая солнцем Ростова!
В Нащокинском, знаете ли, в комнате топчут сапогами рукописные тени,
Мандельштам арестован...

Первая военная ночь, последней России,
объявленная Николая Второго именем...
Как корова с не доенным выменем —
Церковь! Небо у Господа выменял
На брусочек хлеба блокадного!
Содержания ищите? Ладно вам...

Я вступаю в отряд сопротивления,
напротив вокзала Александровского, супротив Ленина!
Напортив кляксами туч на полотне неба, ветер стих.
В голой комнате на полу — мандельштамовский стих.
За гибель «этих» не спросят с «тех»...
Всё меньше в полётах —
под угрозой журавлик из школьной тетрадки — стерх...

Я вступаю в пору последнюю.
Шаганэ, я шагаю в переднюю!
Менестрель со столетнею лютнею;
Магистраль. Напролом. В пору лютую.
Спой, мистраль, свою песенку людную!

Я вступаюсь за поэзию голосом
и голодом глаз, глоссолалией, галопируя
Бешено поперёк ипподрома вашего!
Земноводным стихам серая хлопает аудитория, сирая!
Обронённый на мандельштамовский пол стих мой
никто не спрашивал.

 


Не всё так плохо сегодня. Завтра будет гораздо хуже. Самое сложное из искусств — поэзия — не раскрывает свои объятия любителям, не раскрывает свои тайны, не потому что прячет их, нет, всё волшебство на виду, но надо обладать особым желанием расстаться с обыкновенным, надо обладать особым состоянием сознания, или заворожённостью, склонностью к «витанию в облаках»; надо обладать чутьём на «тайную скоропись духа»; надо сторониться большинства современников со страшной силой воли, надо держать «социальную дистанцию» — придерживаться вполне строгой диеты относительно желаний подкрепиться общением ни о чём, и тогда только, может быть, под занавес жизни — настанет «сцена поэзии».



***

Катетам не стать гипотенузой.
Катя-то, луч света в тёмном царстве!
Катит дилижанс, пылит дорога.
Катер. Эссен. Адмирал. Пролив Ирбенский.

Канта вещь в себе. Вид Кёнигсберга.
Квантов корреляция искома.
Кварта? Штоф. Ступенька гаммы. Время.
Канта цвет малиновый — багровый?

Католического цвета катит конка.
Окантованный зарею вечер скомкан,
Оказалась апельсиновою корка.
Обознались, плачет кто-то горько в Горках...

Канитель. Метель. Коловорот. Колядки.
Колесницы на страницах, без оглядки!
Коли снится птица синяя — к дороге.
Колосник. Буржуйка. Петроградорогий

Месяц, мясники впритык к Мясницкой,
Рубят человечину, впиваясь
Ртом гнилым в куски, волкам на зависть...
Может быть, вся эта жизнь мне снится?



Стосковался по значимому, интересному общению. Упадок поэзии сегодня — это, прежде всего, упадок общения. Любители поэзии кучкуются в маленьких зальчиках и как будто сама малость пространства повлияла и создала маленькие типажи, разговорчики : примитивные, поверхностные, со сглаженными углами, скованные цепями ведущих, свихнутые на типовом восприятии поэтов и поэзии, вечеринки, похожи на детсадовские утренники, некстати впавших в детство молодых и пожилых взрослых жителей поэтических предместий. Может быть где-то что-то когда-то было, есть, но, судя по всему, поэзия сегодня действительно перешла на подпольное положение. А поток мероприятий, включающих слово «поэзия» - это всё лишь перманентный повод для такого перехода. Всё что произошло с русской поэзией — до сих пор — не осмыслено, не овеяно долгожданным молчанием и уважением, предтечей настоящего общения. Поэзия, и в главном, поэзия Серебряного века — самое приданное народной массе и самое преданное массами любителей искусство. 

Предлагаю объявить, для начала, хотя бы, трёхмесячный мораторий — на все поверхностные, примитивные, антипоэтические мероприятия! Пусть на всех ресурсах всех посиделок, всех публикаторов появятся вывески, типа: «Умолкаем на три месяца. Ушли на переосмысление. Ваши организаторы». Поэзия жизненно нуждается в общении на новом уровне.


© Copyright: Вадим Шарыгин, 2020
Свидетельство о публикации №120072808651