ПУТЬ В ИНУЮ ЖИЗНЬ   

Поэзия — путь в иное состояние жизни. Обладание поэзией или погружение в искусство поэзии — это пребывание в ином состоянии сознания. В чём разница между обычным (личностным) сознанием человека и сознанием «поэтическим»? Для кого важен переход на новый уровень сознания?

Попытаюсь ответить вначале на второй вопрос: для кого важен переход... Прежде всего для тех, кто достиг понимания неприемлемости человеческой жизни, как таковой, то есть для тех из людей, кто на вопрос Ивана Карамазова отвечает также как Алёша Карамазов («Нет, не согласился бы») или словами Марины Цветаевой: «На твой безумный мир/Ответ один — отказ».

Назревшая актуальность перехода на новый уровень сознания, перехода от «плотской или плоской» души культурного и не слишком культурного обывателя или потребителя жизни к душе не обусловленной выживанием тела, к душе не подчинённой выживанию, — выражается в поиске пути этого перехода до момента остановки сердца. Если не успел «до», то и «после» ничего не будет. Остановка сердца — вовсе не гарантия перехода из мира выживания в мир созидания. Каким уснул — такой сон и увидишь, таким и проснёшься.

Жажда перехода на новый уровень жизни вовсе не означает тотальное неприятие человеческой жизни. Лишь наличие у человека выстраданного уточнения : что всё лучшее что было, что есть в жизни людей, все проявления высоких чувств — скорее вопреки выживанию любой ценой, чем в согласии с ним; что лучшие чувства звучат в судьбе, как реквием, что фоном личного счастья всегда служит уходящее за горизонт горе и страдание не тебя, но таких же как ты, многомиллиардных в тысячелетиях безвинных душ, от рождения до гробовой доски.

Таким образом, жажда нового — не «траурного счастья» — означает новый уровень нравственности, восхождение от человека образованности и культурности в досуге к человеку интеллигентному — включающему в собственное счастье чужую боль, страдание, коим не видно на земле ни конца, ни края...

----------------------------------------------------------

«…как в сущности много довольных, счастливых людей! Какая это подавляющая сила! Вы взгляните на эту жизнь: наглость и праздность сильных, невежество и скотоподобие слабых, кругом бедность невозможная, теснота, вырождение, пьянство, лицемерие, враньё… Между тем во всех домах и на улицах тишина, спокойствие… ни одного, кто бы громко крикнул, возмутился. Мы видим тех, которые ходят на рынок за провизией, днём едят, ночью спят, которые говорят свою чепуху, женятся, старятся, благодушно тащат на кладбище своих покойников; но мы не видим и не слышим тех, которые страдают, и то, что страшно в жизни, происходит где-то за кулисами. Всё тихо, спокойно, и протестует одна только немая статистика: столько-то с ума сошло, столько-то вёдер выпито, столько-то детей погибло от недоедания… И такой порядок, очевидно, нужен; очевидно, счастливый чувствует себя хорошо только потому, что несчастные несут своё бремя молча, и без этого молчания счастье было бы невозможно.»

А.П.Чехов

"Вечный обывательский характер. У него свои радости и свои горести. Никто и ничто не может отнять у него "его счастье". Пусть горит мир, но вот сейчас, в эту минуту, он вкусно поел или у него хорошо действует желудок - и это счастье отнять у него нельзя.. Если он горюет, то через час уже успокаивается. Ведь так много возможностей вокруг для "его счастья"!"

Г.М.Козинцев

«Счастье может быть только боевое – только завоёванное нами. Вечного, постоянного счастья не бывает. Нельзя быть счастливым, когда есть страдающие. Но можно быть счастливым чем-то, что сейчас добыто, получено. Диктор телевидения в одной из передач останавливал людей на улице и спрашивал: в чём, по-вашему, состоит счастье? В ответ, миллионы людей слушали детский лепет. Что-то вроде того: «Счастье – это когда дома достаток и на службе хорошо», или: «Счастье – это когда мои девочки подрастут красивыми, здоровыми и хорошо выйдут замуж». Это всё мещанство. И даже когда большие люди твердили – «Это гармония между чем-то и чем-то» – недалеко ушли. … повторяю, нет счастья ни для кого, пока есть несчастие рядом».

Д.С.Лихачёв

-----------------------------------------------------------------

Жажда нового мира — в определённой степени — вызов всей действующей системе ценностей всевозможных доминирующих и даже альтернативных : религий, научного метода, философских и социальных концепций. Однако, этот «вызов» не имеет даже признаков «коллективности», то есть: не оформляется в какую либо наглядную форму протеста, не группируется в рамках какого-либо течения, секты, общественного движения. Этот сугубо индивидуальный вызов человек бросает внутри себя, самому себе, такому, какой он есть и каким ему, судя по всему, придётся «проснуться» (в очередной раз) там, где было и будет «у рояля тоже что и раньше»....

Обладание искусством, в частности, искусством поэзии — это искусство обладания магическими звукосмыслами — интуитивной способностью видеть и чувствовать мост для перехода из прежнего в подлинное.

Мост для тех, кто не хочет больше засыпать и просыпаться в мире, где несут на руках мёртвых детей.

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ

ПУТЬ В ИНУЮ ЖИЗНЬ

(продолжение 1)

Итак, продолжая путь в иное состояние жизни через поэзию, попытаюсь дать ответ на первый из двух ранее поставленных мною вопросов: В чём разница между обычным (личностным) сознанием человека и сознанием «поэтическим» или условно-личным?

Обычное или личное состояние сознания человека подразумевает : наблюдателя и наблюдаемое, «я» и «не я»; того, кто смотрит и то, на что смотрят. Человек как будто бы отделён «собственностью своей личности» от «чужеродности окружающего мира». Человек, пребывая в обычном состоянии сознания, воспринимает жизнь, как нечто внешнее : череду действий, вещей, предметов, обстоятельств, явлений и событий, происходящих на линии времени (прошлое-настоящее-будущее). Такое «обособленно якающее» сознание или «душа возникающая из-за тела» — ощущается как бы внутри жизни тела, прислуживает ему в мыслительном, чувственном плане, а самостоятельность существования получает только после остановки сердца. Расхожая доминирующая на земле гипотеза гласит: когда тело умирает, душа (сознание) продолжает жить, по сути в таком же общем для всех «загробном» мире, по своим принципам и структуре совпадающим с человеческим, но только бестелесном по форме.

Однако, так же как нет «общих снов», так же как у каждого «уснувшего» есть исключительно «свой сон», так, видимо, не существует никакого «общего для всех загробного мира». «Смертельно уснувший», человек после остановки сердца — окажется в той ситуации, в том мире, на той шкале возможностей и невозможностей, на которую будет способно его сознание на момент остановки сердца. Ни больше, ни меньше.

Чем более буквальным, чем более настроенным и нацеленным на буквальное, на поверхностное, на плоское, на телесное существование было прижизненное сознание человека, тем больше вероятность того, что вся дальнейшая судьба такого сознания будет в жёсткой зависимости от так называемой «материализации», и в лучшем случае, сознание (или в просторечии душа) вновь окажется в мире, где всегда несут на руках мёртвых детей. В худшем случае — если не' в ком или негде будет воплощаться — сознание, вероятно, как бы сойдёт на нет, превратиться в линию или точку, то есть умрёт уже «по-настоящему» за отсутствием в нём высшей надобности и из-за неспособности его воспринимать ничего, кроме жизни «от понедельника до надгробия», кроме схемы «еле-еле душа в теле»...

Абсолютное большинство людей, живших во все времена на земле, несмотря ни на какие личные достижения во всевозможных сферах бытия, тем или иным образом обслуживающих тело, а также ощущая «душу внутри тела», — после остановки сердца, возможно, остаются в несметной очереди на повторение пребывания в «лучшем из миров», а заодно, в другой очереди — на исчезновение за отсутствием мест для жизни и по причине непригодности к автономному существованию.

Всё вышесказанное можно смело принять за одну из гипотез. Всех нас когда-нибудь ждёт «остановка сердца». Вполне можно предоставить судьбе или обстоятельствам проверить верность всех гипотез, в том числе и этой. Но если всё-таки данная гипотеза верна, хотя бы в своём ключевом посыле о том, что «с обычным прижизненным личностным человеческим сознанием в загробном мире делать нечего», то лучше всё же, как говорят: «быть готовым к такому повороту событий»!

Мы не властны ни в чём, ни над чем в нашей летящей (под откос) жизни, ни над чем, кроме того что таинственно скрывается за термином «сознание». Мы можем вместо «виртуальной иллюзии» мира воссоздать его «внутреннюю достоверность».

Что касается так называемого условно-личностного или поэтического сознания...

О нём разговор особый, о нём разговор впереди...

Путь в иную жизнь — путь длиною в жизнь. Поэзия — не столько «рельсы» для этого «пути», сколько «настроение за окнами вагона», не рельсы, не сам вагон, не локомотив, но без настроения... какой же путь без настроения!

-------------------------------------------

ВОЛГА

1

Солнцем выпита. Тщит обомлевшее дно.

Тащит воды свои. А куда? Всё одно...

Обнищавшая, солнцем вскипает вода,

Берега как бы те же да, вот ведь, беда:

Чуть присмотришься — охнешь! Молчать со слезой...

А закат умирает — великий, сизой.

Лишь — обнимемся крепче, как перед войной.

Белой с серым, как кречет, накрыло волной.

Тихий вечер весенний, я — весел, гляди!

Всплески давешних вёсел застыли в груди..

----------

3

В толще выцветших волн колыхалась заря,

Папиросами в тёмную воду соря,

Пароход шёл вдоль века, истории встречь,

Никому на земле никого не сберечь!

Но сейчас, в этот миг, дорогая моя,

Обнимая тебя, о высоком моля,

Я сберёг, я смотрел вслед отставшей реке,

Вдаль, где Волга в любви прикасалась к Оке!

Потонула река в чёрном вареве звёзд.

И виднелись огни. Жизнь на тысячи вёрст.

Март 2015 г.

-------------------------------------------------------

(Стихотворения вослед его "Каме",

из цикла «Вместе с Мандельштамом»,

из книги «Серебряный поэт»)

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ

ПУТЬ В ИНУЮ ЖИЗНЬ
(продолжение 2)

Начать постигать «поэтическое сознание» нам поможет отрывок из моего эссе «Открытое письмо современникам»:

https://www.poetvadimsharygin.com/reviews

Четыре «если»

Давайте вместе провозгласим начальные строки стихотворения «Мандельштама

«Ласточка»:

«Я слово позабыл, что я хотел сказать,

Слепая ласточка в чертог теней вернётся,

На крыльях срезанных, с прозрачными играть.

В беспамятстве ночная песнь поётся.

Не слышно птиц. Бессмертник не цветёт.

Прозрачны гривы табуна ночного.

В сухой реке пустой челнок плывёт.

Среди кузнечиков беспамятствует слово...»

Прочитав первую и вторую строфы стихотворения Мандельштама — что, практически мгновенно, всплывает в вашем сознании, какие именно ассоциации?

1.

Если это только, например, распознанные : плохая память автора, как главная забота и смысл написания стихотворения, и ослепшая ласточка из первой строфы, а из второй строфы вами опознана красота природы, например: ночь, поле, кони и т. п., то это будет означать, что у вас начальный уровень восприятия, или что у вас плоское, поверхностное восприятие, при котором все объёмы впечатлений, которыми богат текст произведения поэзии сводятся к предметным значениям слов и ценность стихотворения определяется количеством встретившихся сходу понятных, лично вам знакомых словосочетаний. Всё незнакомое проглатывается по-быстрому, без аппетита, по принципу: «уж если дали бесплатно подкрепиться, то поем, но не будет мне сытно, не обнаружу в миске «мяса содержания», не обессудьте, благодарности не будет!». «Поем» побеждает «поём».

2.

Если это попытка выстроить историю, зафиксировав «забывчивость автора», как главную тему и «главных действующих лиц» уже в первых двух строфах: сам автор, ласточка, птицы, бессмертник, табун, ещё птицы, кузнечики и т. п., — значит, ваше восприятие — это восприятие прозаического человека, у которого чтение этого стихотворения есть «перекур», краткий отдых от процесса проживания в непрерывной прозе собственной жизни. Прочитал первую и вторую строфу какой-то там (очередной?) поэзии и не обнаружив стройности повествования, не найдя явного «чёткого описания происходящего», не обнаружив «содержания», уже находится на грани потери интереса к тексту, а то и в эпицентре зарождающейся в душе враждебности, читая, скорее по инерции, чем увлечённо, с трудом воспринимая «странные», «бесполезные», «беспомощные» строки и словосочетания странного стихотворения.

3.

Если вы, прочитав первую и вторую строфы, почувствовали некое свойство зарождающегося в стихотворении мира, если вы погрузились в состояние мира созданное в вас поэтом, например, состояние тишины, безмолвия, значит, у вас, как минимум, имеется в наличии поэтическое восприятие, точнее говоря, у вас минимум поэтического восприятия, такого, которое, не акцентируясь на предметных значениях слов, практически мгновенно суммировало их, обнаружило «красную нить» или подспудный смысл происходящего в стихотворении и погрузилось в «терпкий аромат чужестранных специй», параллельно узнавая и фиксируя его конкретные источники, оставаясь, при этом, в рамках содержания, сохраняя дистанцию между собою и стихотворением, воспринимая стихотворение, как красивую, неведомо зачем и для кого сделанную игрушку, на которую можно какое-то время полюбоваться и потом отложить в сторону и жить дальше, любуясь многочисленными другими словесными игрушками, почти такими же как эта, лишь с другим сочетанием форм и красок.

4.

Если же, мгновенно возникшее в вас состояние, например : слепота, тишина, безмолвие — явились для вашего восприятия не финальной, а лишь начальной, отправной точкой, и вы мгновенно ощутили «ключевое», уникальное слово или словосочетание первой и второй строфы, например: «беспамятство», как существительное, как нечто существующее и «беспамятствовать» в качестве глагола, действия, невидимого глазу «движения самой жизни», «движения неподвижности», да к тому же, вы параллельно с этим, оценили уместность, уникальность и уместность эпитетов первой и второй строфы, таких как: «слепая ласточка», «чертог теней», «с прозрачными играть», «прозрачные гривы», оксюморон «сухая река», «бессмертник», означающий и название растения, и тайную мечту каждой души человеческой, — и после всего этого — погрузились в состояние: не просто тишины — в состояние непростой тишины — в состояние безмолвия, но не бессловесного и беззвучного безмолвия, а в мир безмолвно вымолвленных речей, звуков, гулов, в мир «множественного состояния поэтической материи», пребывание в коем настолько же условно, эфемерно, незримо, насколько и реально для гражданина поэзии, для «гражданина обратной стороны мироздания»!

Мир этот только частично вмещается в «беспамятство строки». Беспамятство — не оболочка, не внутренний контур предела, но состояние выхода — стояние взгляда, стояние ветра, стояние времени — словно, у «движущегося» вагонного окна, напротив, одновременно возникающего, изменяющегося и удаляющегося пейзажа...

Именно в таком состоянии вы готовы для рандеву со третьей и последующими строфами стихотворения.

И это значит что ваше восприятие равно восприятию «небесного» подхода к поэзии.

В случае наличия у вас восприятия высшего уровня или четвёртого «если», вам наверняка хватит запаса «беспамятства», сновиденности для постижения происходящего в третьей, и во всех дальнейших строфах, и во всём стихотворении в целом. Например, в момент прочтения третьей строфы, к найденному ключевому «беспамятству», вы автоматически, согласно выработанным ранее навыкам и вашей личной читательской традиции, наверняка присовокупите дополнительный объём впечатлений: с помощью подобранной вами нужной интонации, верно угаданного ритма, верно прочувствованного настроения текста, в котором звучат «беспамятные строки». А к концу провозглашения третьей строфы вы уже, буквально, сроднитесь с желанной метаморфозностью повествования, когда всё свободно перетекает из одного в другое, всем существом своим воспринимая этот, именно этот, главный смысл происходящего — условность, неопределённость, непредсказуемость и какую-то, почти младенческую расслабленность и доверительность, возведённую гением поэта в образ и принцип жизни, который, вероятно, изначально был заложен в человеке, знаком человеку, но утерян со временем, в процессе непрестанной борьбы человечества за выживание. И вы ещё, конечно, оцените то, с какой филигранной, грациозной точностью, с какой изобразительной силою выписана поэтом, например, «замедленность», и то, как искусно беспамятство строки увязано автором с замедленностью. Вы успеете восхититься неожиданностью, нежданностью образов, без потери здравого смысла, без утраты чувства меры.

«В поэзии, в которой всё есть мера и всё исходит от меры и вращается вокруг неё и ради неё...»

Осип Мандельштам «Разговор о Данте»

Вас не остановит, уже устаревшая в вас, привычка ожидать от прочитанного текста или отрезка мгновенной ясности содержания, вы также не будете «цепляться» к словам, пытаясь вытрясти из них «всю душу» — их предметные значения. Всё это уже в прошлом, раз ваше восприятие находится на уровне четвёртого «если».

Но главное: вы уже научились САМОМУ СЛОЖНОМУ В ЧИТАТЕЛЬСКОМ ДЕЛЕ: практически сходу отличать оригинальность, волшебную завораживающую необыкновенность языка поэзии, «потустороннюю образность», развивающую воображение читателя — от образности штампованной, от коверкающего воображение читателей нагромождения слов, связанных друг с другом либо короткой удавкой клише, либо ассоциативным рядом длиною с экватор.

Итак, завершая прочтение вы уже, вероятнее всего, успеете по-достоинству оценить необыкновенность словесности стихотворения, в котором из слов возникает Слово, и вы не просто будете увлечены орнаментом стихотворения — вы станете его неотъемлемой частью, его новым голосом — вы будете переводчиком, перевозчиком с божественного (берега) на русский звукосмыслов стихотворения, вы увидите строфы со стороны, с высоты «птичьего полёта», с высоты «полёта во сне и наяву».

И когда строки и строфы наконец-то умолкнут в вас.... Долгое послевкусие, какой-то услышанной музыки сфер, какой-то еле угадываемый след проскользнувшей тенью и оставшейся непознанной тайны — продлит пребывание вашего сознания в удивительно свободном, невесомом, не обусловленном добром и злом состоянии сознания — создания мироздания! Вы почувствуете лёгкое, как предрассветный ветерок, величие, почувствуете значимость всего произошедшего с вами в этом стихотворении...

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ

ПУТЬ В ИНУЮ ЖИЗНЬ

(продолжение 3)

Смысл жизни?

-Сделать всё возможное и невозможное, чтобы оказаться способным или достойным перейти на новый уровень жизни или на новый уровень сознания. До момента остановки сердца! Именно «до», поскольку «после» уже будет поздно. Уже ничего не будет. Сделать всё возможное для того, чтобы никогда больше не возникнуть, ни в каком качестве, ни при каких условиях и обстоятельствах в так называемой человеческой жизни. То есть, смысл жизни — в спасении. В спасении от человечества и человеческого выживания любой ценой. В спасении себя, как пример для других.

Переход из мира «самости», из мира «мёртвых детей», из мира «отложенного горя» — в мир «всеобщности», в мир «всех живых» не происходит в одночасье и «под копирку». Нужны своевременные усилия. Нужны непрестанные усилия. Судя по всему, абсолютное большинство человеческих душ: либо остаются после остановки сердца в очереди на «рождение человеком», либо исчезают, становятся не достойными даже этой очереди. Кто жил в стране Советов знает, помнит что такое: «пребывание в нескончаемой очереди»!

Путь в жизнь настоящую, в жизнь живую, то есть в жизнь не обусловленную выживанием одних за счёт других и счастья одних на фоне гибели других — это путь требующий самоотверженности, мужества, опыта и традиции «внутренней» жизни, а также честности в оценке происходящего и дерзновенного желания или даже жажды перемен.

Напоминаю:

Искусство, в том числе искусство поэзии — это не досуг, это серьёзно и это ответственно. Это о жизни и смерти. А не о том, что кто-то где-то когда-то послушал великолепный концерт, написал стишок, поучаствовал в выставке, сходил на семинар или лекцию, поучился в соответствующем учебном заведении, почитал перед сном любимого автора, принял участие в конкурсе, возложил цветы на могилу любимого писателя, композитора или поэта; посидел ладком за чайком в кругу друзей и сотоварищей по планете, поговаривая об искусстве и т. д., и т. п.

Искусство — это не столько сбор впечатлений, но следующий за впечатлением шаг! Путь от «прекрасного, но земного», к «прекрасному и небесному».

Это тяжкий,

одинокий труд.

Труд «пересиливания» себя в ежедневности, то есть искусство это не приятная вспышка-пауза на шкале культурного досуга, происходящего между пожизненными циклами обыденности; и это не разгрузка, не отдых от основного дела, но само по себе — основное дело, в основной трудности и массовости своей, это дело воспринимающего (читающего «тех самых», а не почти что всех подряд, слушающего «тех самых», знающего о своей,например, посредственности, в качестве потенциально-создающего, но развивающего свою талантливость в качестве ценителя, хранителя и сберегателя ценностей искусства).

Искусство — не свежий воздух в затхлую комнату, но единственный воздух для дыхания. Искусство — не заканчивается словом «нравится», но начинается с него, или даже не с него, а с чего-то более определённого. Искусство — не «для» человеческой жизни, а «против» неё или «вместо» неё. Искусство — это путь. Путь поиска. Путь не отрицания, но отказа, отставания от «хорошего» в пользу «лучшего». Искусство — удел увлечённых, восприимчивых, самозабвенных! В искусстве допустимо ошибаться в ответах, но не допустимо не иметь вопросов.

Искусство не раскрашивает наши будни, но помогает нашему желанию избавиться от разнообразия ничтожного, помогает сознанию сконцентрироваться на сути талантливого, помогает сознанию перестроиться на новый уровень «самовоспроизводства жизни», конечно, только в том случае, если гражданин искусства, в том числе гражданин поэзии — вначале научается видеть главное или отличать искусство от ремесла, затем, научается расширению восприятия или ассоциативного ряда, или знакомится с Вечностью — её признаками и принципами существования.

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ

ПУТЬ В ИНУЮ ЖИЗНЬ

(продолжение 4)

Мы с вами, мои редчайшие современники и мои далёкие потомки, подходим к самым трудно-доступным для человека обыкновенного, неискушённого в восприятии искусства — участкам пути в иную жизнь, в иное состояние сознания, в частности, через постижение таинств поэзии...

Вы уже столько пережили, чудом уцелевшие потомки: страшные природные катаклизмы обрушились на вас, всемирным пеплом мировой войны покрыто ваше прошлое и настоящее, и будущее. Но раз вы читаете эти строки, раз мои мысли всё-таки добрались до вас, значит, мы с вами, знакомые незнакомцы, побратимы увлечённости, обязательно и успешно, осязательно вместе пройдём Путь обретения иной жизни, иного мира. Анфилады поэзии распахнуты, как двери Зимнего дворца, ждут нашего взгляда, нашего шага, иди и смотри..

Я выделю два уровня восприятия искусства и два уровня самого искусства. Условно назовём их : «земное» и «небесное». Можно так разделить, например, поэзию: поэзия «земная» или поэзия ( с первого до последнего снизу этажа) человеческой многоэтажки, и поэзия «небесная» или поэзия (хотя бы и первого, единственного этажа, но обязательно видимого с «высокой» стороны, с высоты неба).

В качестве примера «земного» уровня искусства поэзии я выбрал стихотворение Николая Заболоцкого «Журавли»:

«Вылетев из Африки в апреле

К берегам отеческой земли,

Длинным треугольником летели,

Утопая в небе, журавли.

Вытянув серебряные крылья

Через весь широкий небосвод,

Вел вожак в долину изобилья

Свой немногочисленный народ.

Но когда под крыльями блеснуло

Озеро, прозрачное насквозь,

Черное зияющее дуло

Из кустов навстречу поднялось.

Луч огня ударил в сердце птичье,

Быстрый пламень вспыхнул и погас,

И частица дивного величья

С высоты обрушилась на нас.

Два крыла, как два огромных горя,

Обняли холодную волну,

И, рыданью горестному вторя,

Журавли рванулись в вышину.

Только там, где движутся светила,

В искупленье собственного зла

Им природа снова возвратила

То, что смерть с собою унесла:

Гордый дух, высокое стремленье,

Волю непреклонную к борьбе —

Все, что от былого поколенья

Переходит, молодость, к тебе.

А вожак в рубашке из металла

Погружался медленно на дно,

И заря над ним образовала

Золотого зарева пятно.»

1948

«Прекрасное и трагичное стихотворение «Журавли» Н. Заболоцкий написал вскоре после окончания своей ссылки, в 1948 году. Это сюжетное произведение с глубоким философским подтекстом через описание случая, произошедшего в природе с перелетными птицами, повествует о человеческом мире и ставит перед читателем морально-этические вопросы» …

Так пишут, или примерно так, пишут об этом стихотворении критики. Да, действительно, это сильное произведение «с подтекстом», сильное оно и без «подтекста». Ладно скроено. Сходу понятно. Не требует от читателя ничего, кроме переживающей души и открытого сердца. Что само по себе очень даже не мало! Для земной жизни. Всё в порядке с этим произведением в плане художественности и эмоциональности, и всё в порядке с тем впечатлением, которое оно стремится произвести, и которое, действительно, в абсолютном большинстве случаев на читателей производит, уже столько лет!

И вот, я представляю вам это прекрасное произведение в качестве примера «земного» уровня поэзии, то есть уровня доступного практически всем и каждому любителю поэзии, но демонстрирующего далеко не всё, чем поэзия обладает, и даже, можно сказать, являющемуся только «вывеской над аркой», предваряющей вход в поэзию, как таковую.

Итак, есть и другой уровень поэзии, «небесный», в котором поэзия не просто «инструмент-открывашка» для «вскрытия консервной банки содержания» или "ладан" для оказания нужного автору эмоционального воздействия на "прихожан", а сама по себе является СОДЕРЖАНИЕМ произведения, то есть, параллельно с «земными» произведениями создаются, пусть и в исключительно малом количестве, произведения, как бы от лица самой поэзии или «СОБСТВЕННО ПОЭЗИИ ПРИНАДЛЕЖАЩИЕ». Они почти не доступны любителям поэзии набегу, почти доступны ценителям и всегда ускользают от «культурных обывателей» или завсегдатаев культурного досуга, они почти всегда незаметны своим современникам, даже не по причине нежелания постичь "небожителей", а поскольку предназначены и имеют эффект воздействия только на тех, кто идёт ПУТЬ В ИНУЮ ЖИЗНЬ, в иное состояние сознания.

В качестве одного из примеров — короткое стихотворение Осипа Мандельштама:

Когда городская выходит на стогны луна,

И медленно ей озаряется город дремучий,

И ночь нарастает, унынья и меди полна,

И грубому времени воск уступает певучий;

И плачет кукушка на каменной башне своей,

И бледная жница, сходящая в мир бездыханный,

Тихонько шевелит огромные спицы теней

И жёлтой соломой бросает на пол деревянный…

1920

-----------------------------------------

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ

ПУТЬ В ИНУЮ ЖИЗНЬ

(продолжение 5)

Итак, мои прекрасные в веках горемыки, участники эксперимента под кодовым названием «Человек», или смертоносной системы под условным названием: «Еле-еле душа в теле», мы с вами продолжаем прокладывать путь в иную жизнь через познание тайн Искусства, в частности через познание «зазеркалья» искусства поэзии!

Путь в иное состояние жизни — внутри нас есть — сознание, как инструмент создания жизни — создаст столько, сколько сможем охватить, отразит ту реальность, которой будем соответствовать, которой окажемся достойны. Ни больше, ни меньше.

Прежде чем обсудить детали знакомства с возможностями сознания, посредством, в частности, сравнения возникающих возможных впечатлений от стихотворения Николая Заболоцкого «Журавли» и стихотворения Осипа Мандельштама «Когда городская выходит на стогны луна», акцентирую некоторые важные моменты, кои необходимо учитывать каждому, решившемуся идти в «иную жизнь»:

1. Успех обретения нового, в смысле, высшего состояния жизни, во многом зависит от степени и характера неприятия старого, то есть нынешнего состояния сознания. Если кем-то движет, например, только почти ленивое любопытство или даже желание перемен, но при устойчивом сохранении внутри себя обывательского кредо, типа: «люблю человеческую жизнь во всех её проявлениях, ну уж, ладно, попробую, чего там кто-то предлагает», тогда ваш «путь» превратится в «экскурсию по чужим местам», когда идущий не совпадает с движением или отделён «витринным стеклом» от собственно «пути».

2. Успех дела обретения иного мира зависит также от перемен во всём образе жизни человека идущего; от степени обладания «поэзией жизни»; путь идут увлечённые, неисправимые мечтатели; те, кто сохранил в себе способность «идти по переулку судьбы безо всякого дела», те, кто всё ещё «витает в облаках»; те, кто доверяет своей интуиции и не закрепощён полностью функциональностью профессий; те, кто имеет традицию внутреннего диалога — общения с самим собой — собирательством впечатлений; те, кто категорически против «категоричности» и готов максимально честно, даже в ущерб собственным устоявшимся иллюзиям и привычкам, оценить происходящее или творящееся в человеческом выживании любой ценой.

3. Успех дела, то есть замещение привычного восприятия — новым восприятием — это живой процесс, путь проб и ошибок, путь, зачастую, на ощупь, путь, иногда требующий пауз, определённого времени для обживания в новых категориях мышления, путь овладения парадоксальностью, вместо привычного в финале: «ну, теперь-то это мне ясно, как день». Переход от человека «приятного досуга в обнимку с искусством» к «гражданину искусства», в частности, к «гражданину поэзии» - это всего-то несколько метров, но по канату. Над пропастью. Без страховки. В одиночку. В одиночку для всех. Не только и не столько для себя, сколько для тех, кто ещё остаётся на берегу, там, где «счастье на чужом горе» и всё «ужасно здорово».

А стоит ли со всем этим связываться?

Может, пусть всё будет, как будет?

Живём же как-то!

...?

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ


ПУТЬ В ИНУЮ ЖИЗНЬ

(продолжение 6)

Отныне, прошу всех идущих Путь в иное состояние сознания через обретение гражданства Искусства и гражданства Искусства поэзии, да и всех остальных просто «экскурсантов» по моим записям — проявить максимум внимания и сосредоточенности!

Мы начинаем проходку в твёрдых породах обыкновенного сознания — прокладку тоннеля с условным названием отрезка пути : «От хорошего- к высшему!». Это будет сложный для первичного охвата всех нюансов разговор, к тому же замахнувшийся на расхожее представление людей о поэзии.

Итак, у нас два, выбранных мною, поэта: Заболоцкий и Мандельштам, и два стихотворения.

Продублирую для удобства текст стихотворения Николая Заболоцкого «Журавли»:

«Вылетев из Африки в апреле

К берегам отеческой земли,

Длинным треугольником летели,

Утопая в небе, журавли.

Вытянув серебряные крылья

Через весь широкий небосвод,

Вел вожак в долину изобилья

Свой немногочисленный народ.

Но когда под крыльями блеснуло

Озеро, прозрачное насквозь,

Черное зияющее дуло

Из кустов навстречу поднялось.

Луч огня ударил в сердце птичье,

Быстрый пламень вспыхнул и погас,

И частица дивного величья

С высоты обрушилась на нас.

Два крыла, как два огромных горя,

Обняли холодную волну,

И, рыданью горестному вторя,

Журавли рванулись в вышину.

Только там, где движутся светила,

В искупленье собственного зла

Им природа снова возвратила

То, что смерть с собою унесла:

Гордый дух, высокое стремленье,

Волю непреклонную к борьбе —

Все, что от былого поколенья

Переходит, молодость, к тебе.

А вожак в рубашке из металла

Погружался медленно на дно,

И заря над ним образовала

Золотого зарева пятно.»

1948

- Что делает в своём стихотворении Заболоцкий?

- Поэт рассказывает нам историю. Прекрасно рассказывает.

С чувством повествует. Будоражит наши чувства. Рассказывает «журавлиную» историю, но с явным желанием сказать о людском, поскольку, по определённым причинам, не может открыто говорить о судьбах людей. Заболоцкому важно нам СКАЗАТЬ СОДЕРЖАНИЕ. Его «двойное дно» имеет место быть, но второе дно — сразу под просвечивающим первым. У рассказа в рифму есть волнообразная линия: завязка, пик, развязка. Есть «мораль той басни такова:».

В стихотворении хорошо просматривается аналогия, угадывается смысл, содержание практически лежит на поверхности, на фасаде словесной картины — легко и удобно изымается из текста, легко познаётся. С этим стихотворением приятно слиться в единое целое, почувствовать себя участником поэтического действа, ощутить себя вполне разбирающимся в поэзии человеком, не так ли?

Эта история в столбик — «падает с неба Земли на землю под небом».

Есть ещё в этом произведении плавность речи, складность слога, есть великолепная художественность, изобразительность : «утопая в небе», «частица дивного величья с высоты обрушилась...», «два крыла, как два огромных горя», «вожак в рубашке из металла», «заря над ним... золотого зарево пятно» и др.

- Какая отведена роль поэзии в этой истории?

- Поэзии отведена важная, но всё-таки вспомогательная роль, у поэзии взят её инструментарий — отточен где надо, оприходован, отлажен — и с помощью подготовленных к работе инструментов решается главная задача : СКАЗАТЬ СОДЕРЖАНИЕ, высказать, выстонать наболевшее.

Поэзия в данном случае — прикладная часть содержания или «прозы жизни».

Похоже, что Николай Заболоцкий и поэтом-то стал что называется по делу, не «в бирюльки, знаете ли, играть», но для того, чтобы максимально чувственно и чувствительно передавать земным людям всю гамму чувств и оттенков страшно радостной «прозы жизни».

Это «земная» поэзия — о людях, для людей, во имя людей, во имя людей живущих на Земле, живущих земное.

Это поэзия содержащаяся — В СОДЕРЖАНИИ — она «содержит» в прямом и переносном смысле всё то, что твориться у людей.

P.S.

Будет полезно, если вы удосужитесь в перерывах моего повествования дополнить выбранное мною стихотворение Заболоцкого собственными примерами произведений любимых вами поэтов прошлого и настоящего, то, не сомневаюсь, найдёте очень много подобных этому, таких, кои, разнясь в тематике, разнствуя в степени авторской одарённости, тем не менее схожи в подходе, то есть практически полностью совпадают с данным стихотворением в главном — в наличии доминанты содержания — когда содержание не то чтобы главенствует именно над формой, но в принципе, главенствует — в цели и в смысле своего появления на свет божий, в авторской решимости «без утайки» сказать как там оно «дело было», в желании поэтов высказать наболевшее, поделиться пережитым, научить кого-нибудь, в итоге, «доброму, вечному»...

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ

ПУТЬ В ИНУЮ ЖИЗНЬ

(продолжение 7)

Мне, вдруг, вспомнился мой «десятилетний» летний Дессау. Мне десять лет от роду. Вокруг меня лето, не потому что лето, а поскольку на душе - «лето». Души много! Не «душевности», это у взрослых, а именно самой души. Осень долгая, по-летнему много-солнечная. Весна ранняя, по-летнему много-обещающая. Зима — осенняя, с туманами вплотную к ресницам, с разбивающимся вдребезги дождём — дождь об брусчатку — это совсем не то что дождь «асфальтированный»; с желанным кратким, торопливым снегом, как будто сон, о котором: «то ли был, то ли не был»; с домами с крышами покатыми, по которым и дождю покатиться можно, и лучу, и взгляду...

Но я сейчас ни о погоде, ни о климате. О чём же я говорю? О многом. О пространстве жизни, которое было необычайно условным, гибким, сотканным исключительно из живой ткани — из ощущений и представлений, из понятий, которые заключали в себе некое «достоверное воображение» или некую стопроцентную «достославность достоверности»! И эта диковинно-обыденная достоверность : придавала лёгкости походке и мысли, звала куда-то, увлекала за собой, сливалась со мною, мы с нею менялись местами, запросто здоровались утром и досвиданькались до утра; достоверность, в коей «всамделишность» или правдоподобие совершенно естественным образом превышало всякую «правду». Мне совсем не требовалось, например: «верить в Бога», иметь «культурный досуг», или «героически, ценою жизни исправлять безмозглость и цинизм вышестоящего руководства». Мне не нужны были «грандиозные достижения науки и техники в области...», мне не требовалось «Бог терпел и нам велел», мне не нужны были «шедевры мирового искусства», в которых «художник показал...», «писатель раскрыл...», скульптор «подчеркнул...», поэт «выразил...», актёр «блистательно сыграл роль...» и т. п. Счастье не было «ощущением со стороны» или «чувством», которое надо «чувствовать», но было родным домом, совпадало с гласной «я», создавалось изнутри наружу, а не приходило внутрь из вне. Не верно было бы сказать тогда обо мне: «он — счастлив», правильнее: «он — счастье!». Я ещё — отчасти в детстве и я уже — от счастья в юности. Я — мальчишка, в самом «зрелом» смысле этого слова.

Мальчишка навсегда...

Здравствуйте, мои в веках,

напрасно повзрослевшие и никогда не стареющие, мальчишки и девчонки!

Мы продолжаем путь в иное восприятие счастья, в иное постижение жизни, в иное узнавание Искусства. Перед нами — стихотворение Осипа Мандельштама, которое мы сравниваем со стихотворением Николая Заболоцкого вовсе не для того, чтобы определить какое из них лучше, а лишь затем, чтобы поразиться тому факту, насколько «глубоко по недосказанности», насколько «высоко по содержательности», насколько «недостижимо близко» может быть Бездна искусства, в частности, бездна искусства поэзии, и как именно можно возвысить сознание, падая в эту бездну.

Итак, стихотворение Осипа Мандельштама. Дублирую текст для удобства:

Когда городская выходит на стогны луна,

И медленно ей озаряется город дремучий,

И ночь нарастает, унынья и меди полна,

И грубому времени воск уступает певучий;

И плачет кукушка на каменной башне своей,

И бледная жница, сходящая в мир бездыханный,

Тихонько шевелит огромные спицы теней

И жёлтой соломой бросает на пол деревянный…

1920

----------------------------------------------

Есть ли «содержание» у этого стихотворения? Есть. Но какое-то оно не такое, не то, какое известно поэту Заболоцкому, решившему стать поэтом и написать стихотворение «Журавли». Совсем не такое. «Содержание» Мандельштама не продолжает «содержание» Заболоцкого, не превышает его и не уступает ему. Эти два «содержания» или два понимания, два понятия содержания — просто-напросто, не соизмеримы!

Откуда взялась или чем подтверждается «несоизмеримость»?

У Заболоцкого содержание — это то, о чём говорят, рассказывают строки его стихотворения. «Что на уме, то и на языке». У Мандельштама содержание — это то, о чем не рассказывают строки стихотворения. Оно «безумное» по сравнению с «умным содержанием» Заболоцкого. Или, иначе говоря, у Мандельштама сами строки, являясь содержанием, говоря нам о чём-то, тем не менее, в повествование с присущим ему смысловым действием или движением : «от А до Я», «от и до», «из пункта А в пункт Б», «завязка-пик-развязка» - не оформлены. Мандельштам вроде бы, так же как и Заболоцкий, пытается нам о чём-то рассказать, но рассказывает не «историю о том, как дело было». Если уж о чём и рассказывает нам Мандельштам, то «историю о том, как устроен подлинный мир, почти неведомый обыкновенно-умному человеку».

Поэтическая речь Заболоцкого — это речь человека, осознавшего, как можно использовать возможности или инструменты поэзии для достижения земных целей, например, для того, чтобы сделать человека лучше. Заболоцкий тратит свой дар речи на яркую раскраску фасада здания, у которого треснул фундамент и оставшиеся жильцы так и не дождались возвращения вышедших из дома «на минутку». Поэтичность Заболоцкого вторична по отношению к его желанию рассказать замысленную поэтом историю. Заболоцкий использует поэзию для достижения вполне прозаической цели.

Поэтическая речь Мандельштама — это речь человека, «услышавшего и записавшего голос неба посреди земли», или речь человека воспринявшего «эхо мира» и пытающегося озвучить непроизносимое, или «предавшего всех прекрасных Заболоцких вместе взятых», посредством дерзновенного придания словесной формы «бесформенной речи пространства и времени, безвременного пространства» — сама жизнь, вложила свой словарь в уста поэта, без относительно учёта всех «самых-самых» нужд и чаяний человечества. Мандельштам тратит свой дар речи на возможный и непредсказуемый, но всё-таки такой желанный переезд сознания человека из любого, самого обнадёживающего и кем-то другим созданного «Дома Заболоцких» в дом или в мир непрерывно само-создающийся, само-возникающий и не когда-нибудь, а прямо в момент провозглашения строк! В сознании тех, кто уже всею душою ищет, всем сердцем ждёт этот мир, этот дом и воспринимает поэзию не как инструмент для раскраски задуманных «историй», не в качестве вспомогательного элемента для нескончаемого перелистывания «прозы жизни», но как самодостаточной сущности мира, обладающей Словом, а не более или менее складными словами.

О чём говорит Мандельштам в этом стихотворении? Сразу так и не скажешь, верно?

Но ведь, например, потоки слов новоявленных нынешних стихоплётов: либо «понятны сходу по причине воспроизводства в них «доходчивости в столбик», либо туманны, не понятны сходу, но их «туманность», их лихорадочные наборы слов или диарея мозга — шокируют, эпатируют сознание обывателей, создают «бури в стакане воды», выдают «пшики» за озарения, и в итоге не расширяют, но искажают, уродуют и без того компактное типовое воображение людей культурного досуга. Словесные выкрутасы — отдают тривиальностью или представляют собой размещение всё того же обыденного языка, но в форме столбика...

Мандельштам владеет поэзией — богатством подхода и распоряжения словами в такой степени их познания, ими владения, при которой они становятся Словом, то есть иносказанием с волшебным свойством метаморфозы — перед нами предстаёт мир, развёрстывающийся прямо в момент нашего провозглашения, мир необычайный, но вполне доступный, достижимый, узнаваемый, вспоминаемый нами — благодаря мастерству совмещения «дикого мяса» словесности с «дисциплиной строки».

Давайте сделаем привал...

Надо осмыслить сказанное, не так ли?

--------------------------------

P.S.

Приглашаю желающих подкрепить силы для продолжения пути в иное состояние жизни - в "сонливую явь" моего недавнего стихотворения:

«Уснувший в снах»

Сгустился век. В сей раз ночую в снах Сайгона

Под пледом Адриатики. И львята на песке...

Под скрипы загнанного в колею вагона

Скрипач аккомпанирует тоске.

Спустился крик — над глубиною чайка, стая

Остановивших взгляд минут. С землёй сравняли дни.

Случился вздох: вдруг, я не сплю во сне? - Сплю, стоя

На каменном полу, лишь протяни —

Для братской встречи руку, созерцатель, ну же!

Я царствую в слезах людей, моя любовь в крови.

В висках, в веках, в венках — пульс счастья обнаружен.

… «Уснувший в снах» — поэта назови.

© Copyright: Вадим Шарыгин, 2020

Свидетельство о публикации №120103005567

--------------------------------

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ


ПУТЬ В ИНУЮ ЖИЗНЬ

(продолжение 8)

Мы продолжаем Путь: всё больше отвернувших и отвернувшихся, всё больше смотрящих вслед, всё меньше идущих. Но путь продолжается. Его не остановит время и временные. Искусство, в том числе искусство поэзии — это альтернативный путь в будущее человека и человечества.

Для того, чтобы чуть увереннее двигаться дальше нам понадобится уточнение того, что же такое Искусство. Не каждое творчество, далеко не каждое произведённое в процессе творчества произведение мы называем «произведением искусства». Вот, скажем, представленные в нашем обсуждении два произведения двух поэтов. Можно каждое из них назвать произведениями искусства? Что они собою представляют: два подхода к одному искусству, «две стороны одной медали»? Или всё-таки, одно из них принадлежит искусству, а другое принадлежит расхожему пониманию искусства.

Помните, я писал о «несоизмеримости» их содержания? Я выскажу своё мнение и оно, предсказуемо, не совпадёт с мнением большинства из вас, читающих эти записи и не идущих Путь. На мой взгляд, стихотворение Николая Заболоцкого «Журавли» можно и нужно знать и помнить, как произведение, не уступающие по силе своего эмоционального воздействия, по уровню явленного мастерства — произведению Мандельштама «Когда городская выходит на стогны луна...». Но я, например, не в состоянии через строки Заболоцкого, посредством его понимания "содержания" произведения добиться поставленной перед собою цели, а именно: обрести и пройти путь в иное сознание, в иное состояние жизни, или хотя бы расширить границы моего сознания.

NB!

Стихотворение Заболоцкого я не рассматриваю даже, как этап на пути. Оно не завораживает меня. А что такое «заворожённый»? Поглощённый, но не понукаемый (!) — свободно погружённый в «необъятность» - в неисчерпаемость источника познания. Вот в эту «неисчерпаемость» я и рвусь изо всех сил, изо всех жил!!! Эту «неисчерпаемость» я знал когда-то как родной дом, воспринимал в детстве, благодаря ей воображение моё становилось не просто богатым, но неутолимым, неутомимым в неутолимости! В этой вожделенной неисчерпаемости зарождалась и крепла моя восприимчивость. А затем, с годами, я утратил этот родник, постепенно, в процессе ежедневного и ежегодного планового отсоединения меня живущего от мира внутри меня и заменой его «окружающим миром». Точнее говоря, я не утратил, но утаил от себя, от родителей, от друзей и знакомых свою заветную способность «жить внутри себя», своё блаженство не от самой даже «неисчерпаемости», как таковой, а от того блаженного состоянием покоя, сохранности, безопасности, лёгкости необыкновенной условности жизни близкой к состоянию облаков : они вроде бы есть на небе, а не ухватишь, они движутся, «стоя на месте», они имеют форму, за которой и не уследишь, так она изменчива и беспечна в своей изменчивости! - и не нужно мне было тогда: ни «добра», ни «зла», не требовалось справедливости, потому что за нею не пряталась несправедливость, ведь я сам создавал себе мир, в котором «всё плохое» было понарошку.

Да, конечно, тогда я так не формулировал то, что чувствовал, но то что я это чувствовал — достоверно проживал иной мир в обители своего сознания — это для меня сегодняшнего совершенно несомненный факт. Конечно, благодаря доминирующему в культурной традиции моего времени, да и практически всех времён культу «исчерпывающей ясности» или «искусству на пользу людям» мне открылось много «земной красоты», которая должна была, вот-вот должна была «спасти мир», но никак не спасала, лишь сама «спасалась» время от времени от этого «мира». Во всех «добрых» и до мозга костей «исчерпывающих» произведениях подменённого искусства мне, живущему мою единственную жизнь, предлагалось : верить в «лучшее, доброе, вечное», и вера была похожа на огромный булыжник, который я должен таскать с места на место, испытывая счастье с момента скидывания его с рук и до момента поднятия следующего камня. «Исчерпывающая ясность» или «твёрдая вера» превратилась, в «твёрдую, как камень веру» и тяжёлое, как ненужный камень восприятие. Восприятие сужалось до размеров нужд и чаяний человека, затвердевало, как цемент, тяжелело от предлагаемой ему «исчерпывающей ясности». И дело было даже не в «соцреализме», спущенном сверху, но в том, что даже талантливые люди: писатели, поэты, художники, музыканты, артисты, скульпторы — начали тратить свой дар для закрепощения моего восприятия в произведениях, в которых всё было практически сходу: «ясно, понятно, «всё, как в жизни», всё на ладони, всё определённо так и не иначе» и т. п. Дело было в том, что "представители искусства" представляли его себе как что-то создаваемое для моего "улучшения", чтобы я ещё ближе был к известной мне человеческой жизни...

Меня старались отучить, отлучить, оградить: от неопределённости, от «беспамятства искусства», от содержания, в котором присутствует «неисчерпаемость» смыслов и значений. Мне подменили Искусство. Мне подменили таинство — произведениями, в которых «мораль той басни такова». Мне подменили будущую жизнь. Жизнь «внутри» уступила место жизни «снаружи». Мне подменили мою естественную причастность к «правдоподобию» на «правду от роддома до кладбища». Мне предложили вместо: «заглянуть в бездну себя» - сходить на выставку, прочитать, послушать, поглазеть, похлопать, «подумать о современных тенденциях «бездны».... Мне подменили совесть, чтобы мог «насладиться Искусством и продолжать жить дальше.. дольше...как ни в чём не бывало. И проделали это со мною со всею искренней заботой обо мне, любовью ко мне, с надеждой на меня, как на человека, у которого всегда и неизменно будет: «еле-еле душа в теле». Но однажды я не согласился с этим. С этой подменой. С этим миром. С этим искусственным искусством на досуге...

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ


ПУТЬ В ИНУЮ ЖИЗНЬ

(продолжение 9)

Здравствуйте, навсегда предшествующие чему-то Новому: новому горю, новому году, новому счастью, мои, угомонившиеся в культурном досуге, современники и потомки!

Давайте прямо сейчас, не откладывая ни на минуту, махнём в Искусство!

...Ну вот и вошли. И очутились...
в сумеречной комнате : у сгорающих, одна за другой, с каким-то настильным азартом, в жерле московского камина рукописных страниц. Глава за главой, строка за строкой, мысль за мыслью, бессонная ночь за бессонной ночью — исчезают навсегда в ненасытной горловине Бездны Искусства, вперемешку с изрубленными на поленья берёзами... И на многие столетия вперёд многие миллионы нас, якобы живущих и толком не знающих о себе — живущих мёртвых душах каждого времени, всякого места — будут носить на сердце следы ожога и слой пепла - память рукописного присутствия и сгорания — акта самосожжения произведения искусства волею одного из его каторжан, то чуть приближаясь, то навсегда удаляясь — от неведомо откуда взирающей на всё на это, одновременно, пугающей и влекущей — родной и чужой, неизбывной и неизбежной Бездны Жизни, с вратами, обрамлёнными дугообразной вывеской с единственным словом: «Искусство»...

«Правда» смотрится в зеркало Искусства и отражается как «правдоподобие». А если отражается как «правда», как «то что есть», значит, это не зеркало «Искусства», а просто зеркало, и это «просто зеркало» для отражения, например, Гоголя с первой частью «Мёртвых душ» в руках, но ещё не человека Искусства — не Гоголя, решившегося на сожжение продолжения «мёртвых душ»... С момента публикации и до наших дней, людям «культурного досуга» можно успешно прочитать первую часть книги, а о второй, с которой начинается искусство Гоголя известно, в основном, только что сгорела по воле создателя...

Постижение «Искусства», как прикосновение глаз к глубинам огня, в котором сгорает прежнее и возникает новое, и только так что-то лучшее начинается; постижение «Искусства» начинается там, где у «культурного досуга» исчерпывается разгар всевозможных прекрасных впечатлений от : увиденного, услышанного, узнанного, устланного... пеплом самосожжения... мёртвых душ...

Итак, только мы с вами на миг отлучились глазами от «гоголевского огня», как уже оказались на Гоголевском бульваре, в ещё одной «комнатёнке Искусства». Кратко грохотнули слова Мандельштама: «Я к смерти готов», они с Ахматовой только что свернули на бульвар с Пречистенки, а на дворе февраль 1934 года. Перед нами — как будто боевой девиз Искусства прозвучал, жизнь в искусстве в «квинтэссенции своего диалога со Временем». Оказывается, Искусство — это готовность участника к смерти ( к исчезновению в мире людей — к своего рода изъятию себя из мира привычных категорий мышления и восприятия. Гражданин Искусства отличается от вас, мои многоуважаемые «культурные экскурсанты» по пятнам крови. Слышите этот «девиз»?! Понимаете значение его?! Нет, ну хотя бы вы просто помните об этом, или вспомните об этом «девизе», намотавшись по выставкам, музеям, инсталляциям, аппликациям, овациям и другим «грациям», начитавшись стишков или "земноводных" стихов, наглотавшись «земного пепла» сгоревшего «Неба»; вспомните когда-нибудь, уже слегка постаревшими душой, слегка поглупевшими в действиях, уже никому толком не нужными, честно прозанимавшимися «чем попало» или тем что было «вокруг да около», или тем что «нравилось и было сходу понятно, приятно»; вспомните, уже добросовестно отмотавшими срок человеческой жизни и выжившими, как и положено, любой ценой... Хочу, чтобы вы вспомнили хотя бы когда-нибудь об этих словах Осипа Мандельштама, свернувшего когда-то на Гоголевский бульвар... Там, на бульваре, что так же символично, сменили друг друга, по указке Джугашвили, два «Гоголя»: Андреевский — сгорбленно-задумавшийся, скорбящий и нынешний скульптора Томского — похожий на человека культурно досуга, глубоко задумавшегося, но, увы, лишь о том: куда бы ещё сходить поглазеть на «Искусство»...

Пространство «Искусства», в кое мы так беспечно и лихо с вами махнули, не такая уж «лёгкая прогулка», не так ли, но чего бы стоил весь отказ от прежнего взгляда на вещи, весь подвиг «самосожжения обыкновенных рукописей с мёртвыми душами», если бы не умопомрачительные, дух захватывающие возможности, горизонты которыми располагает бездонная Бездна познания — новое сознание, обладающее несоизмеримо более высоким уровнем восприятия, а главное новым способом возникновения смысла, например, в «Разговоре о Данте» Мандельштам так охарактеризовал это возникновение: «Надо перебежать через всю ширину реки, загроможденной подвижными и разноустремленными китайскими джонками, — так создается смысл поэтической речи. Его, как маршрут, нельзя восстановить при помощи опроса лодочников: они не расскажут, как и почему мы перепрыгивали с джонки на джонку».

Нам в пространстве «Искусства» понадобится ваша новая «образованность». Поэзия жизни, а не «литература из Литературного института». Понадобиться по выражению Мандельштама образованность — как «школа быстрейших ассоциаций».

Нам в пространстве «Искусства» понадобится ваше новое понимание «образности». Вот такая образность, например, как у Данте, о которой Мандельштам пишет так: «Образное мышление у Данта, так же как во всякой истинной поэзии, осуществляется при помощи свойства поэтической материи, которое я предлагаю назвать обращаемостью или обратимостью. Развитие образа только условно может быть названо развитием. И в самом деле, представьте себе самолет, — отвлекаясь от технической невозможности, — который на полном ходу конструирует и спускает другую машину. Эта летательная машина так же точно, будучи поглощена собственным ходом, все же успевает собрать и выпустить еще третью. Для точности моего наводящего и вспомогательного сравнения я прибавлю, что сборка и спуск этих выбрасываемых во время полета технически немыслимых новых машин является не добавочной и посторонней функцией летящего аэроплана, но составляет необходимейшую принадлежность и часть самого полета и обусловливает его возможность и безопасность в не меньшей степени, чем исправность руля или бесперебойность мотора».

Добро пожаловать в новый мир, мои случайные и намеренные попутчики!

Пока, суть да дело, Гоголевский бульвар сменился у нас с вами полем пшеницы, последним полем Ван Гога, с надвигающимися тучами июля 1890 года, с вороньём, с порывами ветра и с порывами слёз, и с прорывом израненной мысли к факту «невозможности счастья на земле»...

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ


ПУТЬ В ИНУЮ ЖИЗНЬ

(продолжение 10)

Искусство окунает нас с вами в жаркий июльский полдень 27 числа, год подставьте сами, это мог быть любой год человеческой жизни, когда Винсент Ван Гог, ощущая в кармане «железную весомость» взятого у Раву револьвера, бредёт от поля к полю, время от времени сцеживая в пространство обрывистое: «Это невозможно! Невозможно!»...

Произведённая Искусством — картина-реквием «Вороны над полем пшеницы» когда-нибудь прояснит аналогию предсмертного художника: кто они эти «вороны», стая за стаей наседающая на свет солнца, что это за «тучи» такие сгустились над пространством взгляда, и что означает необычайность синего цвета неба над померкшим золотом колосьев?

«Мне хотелось о многом сказать тебе, — признаётся Винсент в письме к брату за четыре дня до выстрела, — но потом желание пропало, и вдобавок я чувствую, что это бесполезно»...

И действительно, разве не бесполезно всё то что пытается создать, пытается сказать Искусство — для людей культурного досуга, в том числе для вас, читатели этих моих записок, для всех «рафинированных и проинформированных об искусстве» обывателей всех времён и народов?!! Разве не бесполезно ВСЁ что пытаются — кровью нарисовать, пытаются вкрикнуть и вшептать в ваши компактные души и монументальные сердца — считанные небожители каждого времени?!!

Бесполезность, о которой писал Винсент в прощальном письме вы сможете подкрепить всею своею дальнейшей жизнью, когда кроме «культпоходов по местам боевой славы искусства», и это в лучшем случае, ничего сближающего вас с Искусством не произойдёт. А может, всё-таки, произойдёт? Не чудо, нет, чудеса «надо делать своими руками», произойдёт хотя бы ЖЕЛАНИЕ научиться отбирать, отличать, постигать и поддерживать Искусство, хотя бы наравне с поделками из потока просто хороших творческих «среднеруких» оптовиков спектаклей, выставок, юбилеев, т. п. или творческих изготовителей одноразового «доброго, вечного». Я пишу эти записки в надежде и уверенности что приостановка «творческой отбываловки» в отношении к Искусству и работа над восприятием произойдёт хотя бы у нескольких человек из нескольких десятков миллионов... Ведь ради них, ради этих «нескольких», Винсент писал когда-то свои никому не нужные картины, да так писал, что никаких сил, никаких нервов, никакой крови уже не оставалось в нём, а я вот ныне пишу стихи, возможно, лучшие стихи России, пишу годами, — не в стол даже, гораздо хуже, страшнее, — в пустоту глаз, в досуг сердец, в разрез потока разнообразия ничтожного от завсегдатаев социальных сетей, но не «панибратствую» с потенциальной аудиторией «зрительного зала», спокойно, с достоинством и радостью выбираю путь одиночества Искусства — путь прочь от поверхностных предпочтений и восприятий, путь в противоток творческим приспособленцам всех рангов и уровней с их убеждённостью возможности «и вашим и нашим...» — совмещения Искусства и карьеры, Искусства и благополучия; я выбираю путь пропадания пропадом на глазах вполне себе приличных людей, путь поперёк горла человеческому выживанию любой ценой — путь в иное соотношение счастья и совести...

Я возношу на уровень лица

Я возношу на уровень лица :

Зовущий ввысь, латунный блеск горниста!

В горниле войн погиб покой тенистый

И тени срублены, и деревца!

Я возношу на уровень небес :

Земного неба полинявший купол.

Прижата к сердцу праздность детских кукол —

Где напролом живут, где кровь вразвес!

Я возношу на уровень добра :

Последнего идущего без дела!

Ночь лунная слезами оскудела

В разгаре россыпей из серебра.

Я возношу на уровень лица :

Лампадный свет ночующего неба.

Спокойным голосом сказать вам мне бы

О том, как в память канули сердца...

2009 - 2020 г.г.

------------------------------------------

«... и повторяю снова со всей ответственностью... никогда не буду считать тебя простым торговцем картинами Коро, через меня ты прямо участвовал в создании многих картин, тех, которые, даже несмотря на крах, дышат покоем... Ну а я поставил на карту свою жизнь и наполовину потерял рассудок...» Это строки Ван Гога из того же письма от 23 июля.

Поставить на «карту Искусства» свою жизнь... Если ты поэт, и если ты читатель, ценитель поэзии, если ты режиссёр театра и кино и если ты зритель, если ты музыкант, и если ты актёр, если ты художник или скульптор. Или писатель... Если ты просто очень любишь какое-то творчество, но не имеешь божественного дара для исполнения его на уровне Искусства, на уровне высоты уже созданной до тебя, продолжай или отступись, захламляй или дай дорогу таланту, совершенствуй себя, теряя друзей, аудиторию, деньги, время, нервы, силы, или наплюй на всё, будь проще, работай на современников, довольствуйся тем что есть, живи по накатанному, чтобы и «дети в шоколаде» и и «хата с евроремонтом», и «аплодисменты с лайками». Если к тебе приходит прижизненный успех по среди «разнообразия ничтожного», остановись, огляди себя со всех сторон, всё ли у тебя в порядке с твоим «творчеством», не сделал ли ты чего-нибудь дурного между прочим, то есть не снизил ли ты планку Искусства до высоты обывателя размером с «могу перепрыгнуть»? Просто так современники не хлопают! Талантам — цветы на могилы носят. А не в руки суют. А если и в руки, если, вдруг, бах, оценили при жизни, то не забыть бы об уровне аплодирующих. Если и «скинулись» на аплодисменты, и ещё на «жизнь с маслом», то о чём это говорит: «ты дотянулся до высоты Искусства или зритель хорошо время с тобою провёл, потому что ты не принудил его ни к чему «дотягиваться», и он тебя понял, принял, оценил твою лояльность, лояльность твоей посредственности. Он тебе за компромисс заплатил «входным билетом», а ты рад и горд. Критики расхвалили твой новый роман, писатель? Значит, им хвалить больше некого, а ты «в обойме», да ещё с новинкой сезона, а они — это ты, только без романа. У них роман с «романом». Завтра будет любой другой роман "из обоймы", всё такой же далёкий от уровня Чехова, Булгакова, Достоевского, Астафьева, Золя, Бальзака, Быкова, Пастернака, Пруста, но не по ним тебя сверяют. Критики, "оприходованные тусовкой", тебя, "тоже-писатель", сравнивают не с ними. А собой! А с толпой! Ты на их уровне написал. Слава тебе за это! От них. Низкий поклон тебе за литературу для литераторов, в которой писателю изменяет чувство жизни, заменённое некоей рассудочной иллюзией. Так происходит «потребительское искусство» наших дней... Не жертвуя ничем утопить мир в своей чернильнице...

Мы не покидаем Ван Гога, но вместе с ним оказываемся на постановке Станиславского «Три сестры». Гостиная всё больше наполняется пошлым духом мещанских «добродетелей. Наташа властвует, «здравый смысл» хозяйничает в доме, в гостиной. Бездомность поселилась в доме этого спектакля. О.Книппер, М.Савицкая, М.Андреева — не тронуты косметикой, гримом, не нуждаются в искусстве «устроить внешность», быт, простые линии длинных платьев, скромная элегантность привычек и манер, презрение к роскоши, к дешёвому богемному шику. «Речь простая, почти совсем бытовая, пересыпанная паузами, шутками и недомолвками, как бы оставляющая воздушные лагуны. И неожиданно — переход в высокий поэтический лад, когда разговор заходил о вопросах внеличных, о смысле жизни, о будущем. Это мирное сосуществование прозы и поэзии, непроизвольный подъём радуги возвышенного над будничной простотой сообщали чеховским женщинам особое эстетическое очарование, чувство причастности к иному, гармоничному строю жизни, которого ещё нет, но который ими словно предугадан и предвосхищен».

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ

ПУТЬ В ИНУЮ ЖИЗНЬ

(продолжение 11)

«Чеховские люди», чеховская женственность жертвенности, склонность «чеховских людей» — к «бездейственному действию» — это вовсе не инертность или нежелание вступать в открытую борьбу со злом; это совсем не равнодушие — это редчайшая способность стать выше своего времени и всех многомиллионных временных — встать выше людей, числящихся и числящих себя в творческих, в порядочных, встать твёрдо и явно, но без ожесточённости за пазухой, без лозунга над головой, но с настежь распахнутым сердцем, рассказывая, разъясняя окружающей пустоте своё «видение видения» искусства, да так, как будто переполненный зал слышащих слушателей собрался! И жить, не расставаясь с мечтой, да с такою, которую, вероятнее всего, ни один из возможных вариантов человеческого будущего, даже самый благоприятный, исполнить не сможет. Мечта «чеховских людей» превосходит всякое будущее человечества — простым постижением подтверждённого тысячелетиями факта : у людей всегда «горе», очевидное или отложенное во времени, а если счастье, то счастье неполноценное, то есть: либо ещё не знающее, что оно «на чужом горе», либо уже равнодушное к тому, что оно «на чужом горе»...

NB!

Неспособность на такое «счастье» ни при каких условиях и обстоятельствах — главная способность самого Чехова, главная способность главных чеховских персонажей, да и пожалуй, главная цель всего Искусства — увеличивать в среде счастливых и довольных человеческой жизнью число людей-«отщепенцев» или наращивать численность людей «неспособных» на единственно-доступное, на поголовно-всеобщее, на всегдашнее счастье человечества — «счастье на чужом горе».

Произведения искусства, а это именно они. особенно : «Три сестры» и «Вишнёвый сад», которыми Чехов навсегда прощается с «белоколонной и странноприимной» Россией, с прежним человечеством, с прежней человечностью, с прежним содержанием надежды на лучшее — это прекрасно настроенные инструменты, с помощью коих идущему Путь сознанию можно попытаться перейти на новый уровень восприятия, на новый этаж совести, на новый горизонт мечты — то есть, на высший, по сравнению с уровнем «телесных душ» обыкновенно-хороших людей, уровень понимания того, какою должна быть жизнь.

Чехов прощается (и это возможно, главное, как бы арестованное временем откровение о жизни или тайна не ко двору) — с самим «театром жизни», с «театром Искусства», с самою «художественностью» театра; Чехов-провидец прощается даже с таким, казалось бы замечательным явлением как то что первые составы актёров, по признанию Немировича-Данченко «когда..впервые играли Чехова, ..все...были «чеховскими», Чехова в себе носили, ..жили, дышали с ним одними и теми же волнениями, заботами, думами».

Полная слиянность с героями Чехова актёров Художественного театра, которые, по выражению Марианны Строевой «органически не могли, да и не хотели отделить себя от этих земских врачей, разорившихся помещиков, студентов и курсисток, посмотреть на них иронически, свысока или со стороны. Видимо отсюда и возникла известная несинхронность восприятия автора и актёра, с годами нарастающая... Под конец жизни Чехов всё дальше уходил вперёд и оглядывался на своих современников, как путник, обогнавший время. В последние годы он смотрел на окружающих людей уже немного со стороны, «словно зритель, словно взрослый — на игры детей», как сказал о нём Андре-Моруа»».

Беспомощные сёстры, блестящие в чувстве меры на смех и раздумья офицеры, гостиные, обладающие достаточным пространством для эха голоса и созвучий предметов, сотворившие отзвук, в свою очередь, впитавший в себя и оттолкнувшийся многократно от натуральности — каменных добротных стен, от цельной плоти и резьбы «ручной» мебели, от ажурности вышивок и хрусталя, от озимости деревенских окраин и околиц, от «товарищеского» тембра завечерних чаепитий и заутренних молитв...

NB!

Чехов в пьесах написал — Искусство — распахнутую настежь тайну — постепенную и неуклонную замену «правдоподобия достоверности душевной души» на «правду реальности души телесной» или громкую грань тихого (прекрасного в своей «художественности») неизбежного исчезновения — из сердец, из обликов, из образов — не производящей никакого общедоступного и желанного «прогресса», просто так существующей ипостаси мироздания!

Мещанка Наташа из «Трёх сестёр» сегодня выучилась на актрису, освоила «систему Станиславского» и систему деланья карьеры и начала «играть» : Ирину, или Машу, или Чайку... Ей помогают талантливые в прыжках «исполнители ролей» - новое поколение подвижных в телодвижениях, горластых мальчиков и девочек, которых наша, обалдевшая от потоков информации современность, выпустила на арену «хлеба и зрелищ»...

Новоявленные и попавшие в явь театральные режиссёры, с помощью функционально обустроенного мозга, с помощью компьютерной графики, световых и звуковых спец эффектов, активно внедряя элементы танцплощадок, цирка, художественной гимнастики; активно экспериментируя с «нестареющим Чеховым», дают современникам то что они хотят увидеть и услышать в часы своего досуга. И все довольны. «Театр отражает жизнь», нет, театр в борьбе за зрителя, в борьбе за «жизнь с маслом» победил Чехова, сравнялся с любителями культурного досуга, сам стал нескончаемым «спец эффектом», может быть, даже не по злому умыслу, а поскольку действительно является неотъемлемой частью культуры или культурной халтуры, или культурного досуга, или «потребительского искусства», которое уже давным-давно не задумывалось о смысле и цене своего существования. Пьесы «о бездомности беспомощности» уже давно закончились. Чеховское будущее стало настоящим. И эта ужасно-прекрасная явь, это до невозможности страшное массовое «настоящее» создало новый «театр». Театр эксплуатирующий идею театрального Искусства. В разгаре эксплуатации Чехова и чеховских людей, уже некуда припарковывать «кроссоверы» новых делателей искусства, уже, право, можно в складчину собирать деньги, по очереди раз в год, оплачивая культпоход на «продолжение банкета» на территории силой завоеванного пространства умирания чеховского взгляда на человеческую жизнь.

Мимо современного театра бредёт Искусство, бредёт старый Фирс, среди состряпанных второпях постановок, среди брошенных в сумерках поколений и судеб... Звон бубенцов теряется вдали. С неведомо какой стороны, слышите, доносятся удары топора по дереву.

«Прощай, старый дом! Прощай, старая жизнь!»....

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ

ПУТЬ В ИНУЮ ЖИЗНЬ

(продолжение 12)

Приветствую всех и каждого!

Напоминаю, всем идущим и всем слегка примкнувшим к идущим Путь, что в «предыдущей серии» хождения по крови и вдоль кромки Искусства мы остановились на краю кромешного одиночества Искусства посреди и в разгаре чумного праздника культурного досуга. Мы миновали минувшее...

Кто-то восхищается и называет сотворённое (в слове, в камне, в картине и т.п.) искусством, если, благодаря авторским усилиям, вдруг почувствовал, пережил, прожил некую «неизвестность», как давно известное, как своё забытое. Но напомнить о «знакомом», пусть даже сделать это художественно, ненавязчиво, тонко, искусно, всё-таки, не есть ещё тот высший пилотаж пилотов Вечности или небожителей — служителей Искусству и служащих Искусства, который можно уловить в так называемых гениальных творениях. Дать больше ожидаемого и знакомого, дать совершенно неизвестное, но при этом обладающее способностью как бы на ходу, начиная с первого мгновения восприятия, «породниться» с душою воспринимающего, — вот «фигура высшего пилотажа» пилотов Неба. То есть, искусство это своеобразный инструмент для создания «осыпающегося края пропасти с прилагающимися к нему «крыльями для падения», для полёта в пропасть, а не просто «падения»! Чтобы падение стало полётом. Чтобы, если уж разбиться, то об «дно неба». Чтобы породниться с «высотою падения»!

Лермонтов, в «Герое нашего времени» явивший нам такого Печорина, с которым можно «породниться душою», даже в момент, когда он так пепельно-спокойно, а то и отрешённо-равнодушно прощается с добрейшим Максим Максимычем, и это после столько вместе всего пережитого, для меня лично вне сомнений — создал тот самый «край пропасти» Искусства «с крыльями для падения». Конечно, для такого «породнения» или «полёта на высотах Искусства» понадобится соответствующий уровень восприятия. И такой уровень есть у немногих. Но Искусство — это, по факту, путь для немногих. Для идущих, а не стоящих на пустом месте культурного досуга. Для искателей «обратной стороны Луны». Их восприятие намного обширнее и тоньше, чем восприятие-тумблер с двумя положениями рычага: «нравится-не нравится».

Есенин, создавший «Чёрного человека», несмотря на, казалось бы, сплошной «чёрный цвет и свет» поэтического рисунка поэмы, несмотря на «крайнюю степень отчаяния» создал одно из самых ободряющих душу произведений Искусства, поскольку сама степень исповедальности или откровенности и откровения, а значит, доверия, мне читающему, там наивысшая — она, в свою очередь, создаёт высоту огляда Человека и человеческой жизни, ту самую высоту «пропасти Искусства», когда преображаешься, поднимаешься, падая; когда даёшь больше, чем могут нести, чем хотят брать; когда «ставка больше, чем жизнь»...

Врубель, сотворивший своего «Демона сидящего», не просто соединил, работая мастихином, приёмы живописца и скульптора, сколько соединил скорбь с могуществом и величием, написал, по сути, единственно верный портрет Лермонтова; создал волшебное зеркало, в котором даже самая «сильная сила» и «могучее могущество» отражаются как печаль, скорбь, кои, в свою очередь, преображают мрачное в красивое в прекрасное!

Простое, пусть и складное, пусть даже и искусное фотографическое отображение жизни — как скучна и безысходна была бы перспектива человека (каждого из каждой сотни тысяч и просто каждого человека), если бы не было произведений, в которых торжествует вымысел и страсть преувеличения, какое-то, по выражению Григория Козинцева «сверхреальное чувство движения жизни, передачи времени не в его внешних, видимых каждому чертах, но в его воздухе, ритме... и тогда уже не радость узнавания известного появлялась у нас, но чувство прикосновения к той тайне жизни, времени, человека, которая и есть основное в искусстве».

Чудо в Искусстве. Искусство — ответственность за чудесное.

«Прежде и я всякого чудака считал больным, ненормальным, а теперь я такого мнения, что нормальное состояние человека — это быть чудаком» (Астров, в четвёртом действии, «Дядя Ваня»)

Искусство покидает нашу современность, потому что не в ком отозваться его «чудесности», его «чудаковатости». Подчеркну, не «придурковатости», не «выделывание из мухи слона», не «выкрутасов», не вознесение «унитаза» до значения пьедестала мироздания, но именно чудесности — когда восприятие отправляется в полёт фантазии — то есть в полёт, в котором нюансы, оттенки, неопределённости, интуиция, наитие — используются в качестве главного движителя процесса расширения сознания.

Почти не осталось «объёмных» людей, зато всё больше «плоских». Сплошные «профессионалы» и «дилетанты», «профессионально обустроенные дилетанты». Сплошной лабиринт со стрелками-указателями «к выходу». Сценарии будущего тривиальны до тошноты. Организаторы размещения «искусства» в залах, на сценах, в книгах и в головах — заняты упрощением «инвентаря». А то не поймут! Не поймут — не придут. Не придут — не заплатят...

Я только что завершил поэму «Англетер», посвящённую последним дням Сергея Есенина. Трагическая тема. Трагическая история. Вместо навязанной властью «самоубийственной смерти» всё более явно проступающая (кровью на плащанице времени) гибель — от рук негодяев не по рождению, и возможно, увы, даже не по профессии, принуждению и обстоятельствам, а по призванию. У человека тоже есть «обратная сторона Луны».

Функциональность — обратная сторона чудесности? Люди-функции. Люди нелюди...

Так вот, собрав воедино известные на сегодня факты и гипотезы, мнения и аргументы, прочитав, посмотрев, выслушав, я вновь, спустя восемь лет, взялся за «Англетер». Но старался написать не «содержание случившегося», а «содержание гибели», а произведение поэзии на тему событий в «Англетере». Мне важнее всего было не переродиться в «историка», в «следователя», в «биографа», не сойти на уровень, пусть даже и семь пядей во лбу, «узкого» специалиста. Не о гибели писал, как ни кощунственно это прозвучит. О поэзии гибели. О поэзии, превосходящей любую гибель! Поэзию писал, побеждающую любое содержание — открытой тайною свершения жизни. В этом моя, поэтова память, памятник Есенину. Хотелось, чтобы помимо главной темы — виднелась, тлела, разгоралась в каждом утончённом восприятии — с моей помощью другая тема, главнейшая тема... «причастности живой души к живой душе», «живого к живому», тема «победы иллюзорного (мира, слова, звука) над реальным», или перевода «реальности» в разряд «так называемая»...

Важно было не скатиться на «следственную хронику» или «заверения в любви к поэту», но передать неизбежность «Англетера» - неизбежность размером с человеческую жизнь; важно было не забыть о жизни, о неизбежности победы жизни над неизбежностью «Англетера»...

Насколько удалось?

Покажет время.

Искусство — это ещё и воплощённая, заложенная автором в творении возможность взлёта с края, с кромки самой глубокой пропасти, возможность превращения падения в набор высоты.

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ

ПУТЬ В ИНУЮ ЖИЗНЬ

(продолжение 13)

Итак, продолжается моя «безнадёжно-успешная», излишне-форсированная и безусловно-наивная попытка перерождения многопудовых «телесных душ», буквально, погрязших в культурном обывательстве нашего «лучшего из миров», в людей, обладающих «душевными душами», то есть душами, способными на автономность существования или в людей, успевших познать возможности сознания до момента остановки сердца, посредством, в частности, дерзновенного погружения в «высокие глубины» Искусства.

Вы видите, вы слышите этот ласковый шелест, этот миролюбивый свет, пронизывающий каждую частичку пространства; эту благоухающую трудолюбивую тишину; эту не обусловленную выживанием жизнь? Это мы с вами, в данный момент, очутились на зачитанных, в гуще потрёпанных страниц детской книги для взрослых — в Цветочном городе, где коротают вечность маленькие весёлые человечки из нашего Детства — Незнайка и его друзья — их жизнь не обусловлена выживанием, и удивительнейшее чувство покоя, созданное автором этого «цветочного счастья» писателем Николаем Носовым, не покидает нас ни на секунду! Все трудности, которые возникают, все задачи, все проблемы, которые решают с той или иной степенью успешности жители Цветочного города, затерявшегося где-то на просторах воображения писателя, можно охарактеризовать одним словом — п р и к л ю ч е н и е — не выживание любой ценой, не борьба за место на нарах благополучия под утомлённым солнцем эпохи под девизом: «умри ты сегодня, а я завтра», не героическое пропадание пропадом «во имя.., во славу..», не счастье в преддверии весточки: «С чувством глубокой скорби сообщаем...», не жизнь-очередь, уходящая за горизонт к чудотворной иконе с единым многокилометровым стоном: «Помоги!», а совсем-совсем другая, глубоко-желанная и никогда так и не случившаяся среди людей жизнь, наполненная трудностями и радостями, разнообразием и единством — да, а вот горем, утратой любимых, счастьем на чужом горе — нет! Мы чувствуем себя дома в этом Цветочном городе, в пространстве жизни, кардинально отличающимся даже от церковного «рая», в мире, в котором не нужно само понятие «Бог», как когда-то оно не требовалось нам в детстве, и там вовсе не обязательны во что-то «верующие» или во что-то «неверующие», там не нужны «храмы и мученики», там не надо радоваться «воскрешению», потому что не случилось «гибели», там абсурдны всевозможные «молебны по усопшим», «молитвы за убиенных», «могилы для любимых» и т. п. В Цветочном городе разворачивается приключение априори счастливых небожителей, а не мытарства априори теряющих любимых очередников на счастье на чужом горе. В «цветочном мире» всё происходит всерьёз, но без трагедии, всё свершается по-настоящему, но понарошку в отношении потерь и разлук. Цветочный город — это источник «Правдивого вымысла» или «Неиссякаемого правдоподобия», место, где не душа «еле-еле в теле», а тело «еле-еле условно» по отношению к душе.

«Я иное узрел пришествие —

Где не пляшет над правдой смерть»

Сергей Есенин

В каком отношении Искусство находится к этому «Цветочному городу»?

Искусство прокладывает путь или составляет собою путь в цветочный Город. Искусство развивает, расширяет сознание «человека с телесной душой» до такой высоты, на которой душа или сознание обретает свободу существования. И тогда отпадает необходимость в общепринятом или в человеческом понимании Бога. Искусство «божественно» в возможностях для магического перевода понятия «жизни» из «вне» во «внутрь», но «безбожно» по отношению к истокам и причинам возникновения пантеона человеческих богов. Но как же тогда быть с многочисленными шедеврами искусства в разных жанрах, основанных на библейских сюжетах? Разве все они не являются подтверждением приверженности Искусства и его творцов традиционному или общепринятому определению Бога и божественности? Мадонны живописцев, соборы и базилики архитекторов, каменщиков, хоралы, фуги, реквиемы, оратории и гимны композиторов и музыкантов, оды поэтов...

NB!

Здесь очень важно разделить заявленный и реализуемый в произведениях искусства «сюжет», и сам процесс нашего восприятия этого «сюжета». Шедевры может и призывают нас узнать и возлюбить «известного или библейского» Бога, но всё-таки содержат в себе столько очарования, столько неисчерпаемости познания или красоты, столько гармонии, или подтверждения бесстрашия, что «сюжет» отходит на второй план. Произведения искусства — это двери из вне во внутрь себя, когда мы начинаем воспринимать себя как бы «напрочь отсутствующими(!)» в привычной вселенной «летающих шаров», в привычном «кем-то созданном» мире. Можно сказать и так: произведения искусства, какой бы сюжет или мотив ни был в них использован, если это настоящее искусство, то это всегда будет решение более глубинной задачи — на мгновение (длиною в жизнь!) возвратить воспринимающему приоритет человека-сознания над человеком- «душа в теле» — или приоритет индивидуально создаваемого мира над миром «живи на готовеньком» , иными словами : произведения искусства создают приоритет «самопроизводящегося» принципа жизни над принципом «живи то что есть»!

Произведения искусства завораживают нас, растворяют, размывают наше будничное «именное», наше «сугубо личное», наше «якающее», обособленное скукоженное обывательское сознание, прислуживающее не телу но именно «телесности» — сотворяя совершенно иное, по сравнению с расхожим у людей, мироустройство — при котором любая индивидуальность, любая форма, любая самость, любая замкнутость или ограниченная контуром система — в равной степени реальна и условна, то есть находится в состоянии преобразования, перевоплощения, метаморфозы. Именно это мироздание мы интуитивно чувствуем, как «дом родной» в Цветочном городе Носова, там где живут «Незнайка и его друзья». Именно в таком самосоздаваемом, видоизменяемом, неуничтожимом, исключающим любую трагичность и конечность мироздании — «Бог» требует иного постижения, иного определения, иного содержания!

«Я слово позабыл, что я хотел сказать.

Слепая ласточка в чертог теней вернётся,

На крыльях срезанных, с прозрачными играть.

В беспамятстве ночная песнь поётся.

Не слышно птиц. Бессмертник не цветёт,

Прозрачны гривы табуна ночного.

В сухой реке пустой челнок плывёт.

Среди кузнечиков беспамятствует слово...»

Осип Мандельштам

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ

ПУТЬ В ИНУЮ ЖИЗНЬ

(продолжение 14)

Итак, мои знакомые в веках незнакомцы, мы с вами продолжаем нагружать наши души работой, а именно: мы пытаемся, постигая и переосмысливая таинства Искусства, научиться использовать сознание, что называется, не для того, чтобы орехи им колоть, но по прямому назначению — для сотворения жизни!

А как происходит процесс «производства жизни»? Не знаю как у кого, а у меня, например, это происходит таким образом: Вот, скажем, рядовое утро обычного дня в начале Третьего тысячелетия, согласно данным, указанным в напечатанном и растиражированном настенном календаре. За окном — Москва. На душе — Россия. На дворе — зима. Постепенно возвращаясь в наш мир «твёрдых: предметов и явлений, причин и следствий, мыслей и мюслей», я с сожалением расстаюсь с миром сна, особенно если это был «хороший», то есть приключенческий сон, где моё «я» было условным и лёгким, способным на воплощения и метаморфозы, и далее, вынужденно, но вполне привычно переключаюсь на другой сон, под именем «явь», сон традиционно называемый, именуемый нашей «человекообразной» наукой: «объективной реальностью». Приводя себя « в порядок», совершая доведённый до автоматизма «утренний моцион», и, например, оценивая по достоинству очередную грандиозность атмосферного столба над головой, а значит и головной болью, я, по примеру Остапа Бендера, успеваю мимоходом обмолвиться, что, мол, «да, это не Рио-де-Жанейро..это нечто гораздо хуже», эта та самая «их реальность» вернулась и вновь лихо оккупировала захваченную ранее по жизни часть пространства возможностей моего сознания; я привычно констатирую факт, что передо мною — всё такая же столбовая тупиковая дорога «грабежа и разбоя», где кистенём прокладывают путь к личному мордастому счастью и прожорливому благополучию, где «чем дальше в лес, тем меньше елей»...

Солнечное утро за окном или пасмурное? Холодное или тёплое? Громкое или тихое? Разница ощущается. Как выбор: «вам гильотину или топор?». Утро разное. Но это всегда было, есть и будет, по сути, для большинства моих в веках современников — одно и тоже утро, утро одной и той же мёртвой жизни, где каждый за себя, где всякое «плохое» может произойти с не меньшей пунктуальностью, чем всякое «хорошее»; где нет никакого «понарошку», где всё «всерьёз и взаправду», где счастье до поворота, а горе до горизонта; где потерявшие : «ключ от не запертой двери», молодость, родителей, здоровье, мечту, друзей, веру в справедливость на земле; где потерявшие навсегда любимых — могут разнообразно жить дальше, могут делать всё что хотят: пойти в какую-нибудь компанию, пойти в место, принадлежащее какой-нибудь партии, секте или религии, для «отправления культа»; пойти на лекцию об открытии учёными «частицы Бога», пойти в пивную «Стоп-сигнал» и поплясать «камаринскую» на пару с загулявшим Шариковым; пойти в музей, где собраны личные вещи кого-то, кого всем миром погубили, чтобы спустя десятилетия и столетия чествовать цветами на могильных плитах; или пойти на выставку картин, например, картин Рафаэля, чтобы увидеть живописные свидетельства невосполнимой никем и ничем пожизненной тоски сына о матери, тоски навсегда оставшегося одиннадцатилетним её Raffaello, по свершившемуся и скоропостижно отнятому жизнью счастью пребывания в пространстве материнской любви... Или пойти в монастырь, пытаясь отрешиться от всеобщей вековечной брошенности и несправедливости, стараясь отгородиться уставом монастыря от усталости существования, пытаясь постом и молитвой, постригом и послушанием как бы забить до смерти «батогами веры» цену, которую приходится платить за её «счастливое обретение», стремясь поверить в «чужие» ответы на так и не «прозвучавшие в полный рост совести» свои собственные вопросы... А то и просто, пойти куда глаза глядят; пойти куда подальше...

Однако, моё обыкновенное утро — необычайно уже тем, что я с заметной степенью условности, что я лишь отчасти принадлежу ему и всем его разнообразно-одинаковым вариантам продолжения. Вокруг меня, с утра пораньше, как обычно, будет закипать бурею в стакане воды внешняя увлекательная жизнь: будут, например, федеральные новости об очередном каком-нибудь «Васе», который зачем-то треснул по башке очередного «Петю» в каком-нибудь подъезде какого-нибудь, двадцать лет дожидающегося сноса, дома, а в городе по-соседству какая-нибудь «Нюра» захочет развестись и отнять всё имущество у какого-то, вроде её мужа, «Жоры», по причине того, что он завалил тест на любовь к ней на детекторе лжи в прямом эфире, и много ещё будет интересного в эфире специально созданного для доходов и расходов от выяснения отцовства телеканала. Посыпятся, как из рога изобилия, другие важные события человеческой Вселенной летающих шаров. Многие из судьбоносных «свершений дня» непременно отразят на своих страничках в виде цветных «фоток» с краткими поясняющими «постами» о том кто где находится и с кем в стоит в кадре, падкие на своевременное информирование сограждан о степени своей вовлечённости в обывательство многомиллионные участники социальных сетей...

Все многотонные «прелести» человеческого выживания любой ценой, все успехи в труде миллионов людей по упрочению этого выживания, как единственной данности, произойдут в это моё каждое «утро до вечера», с завидным постоянством и энергией. Вишенкой на торте — события и мероприятия культурного досуга: литераторы соберутся в телеэфире культурно перелить из пустого в порожнее о книге какого-нибудь писателя из былых времён; художники соберутся на выставку кого-нибудь из «известного в узких кругах» художника и продемонстрируют свои лучшие человеческие качества в оценках увиденного; поэты порадуют друг друга сплочённо-средним уровнем творчества на очередном междусобойчике; организаторы любителей поэзии, под вечер, проведут очередной «утренник для взрослых», почтив память «сидением», справив юбилей кого-то из нынешних «не хуже других» или убиенных из прошлых лет, перепутав «словославие» и «славословие»; где-то грянут песнопения под куполом земного неба, вознесут звукопись вековечного реквиема под своды души и залов симфонические оркестры; а где-то допишут нули в стоимость билетов на спектакли для просмотра драматических изменений в качестве режиссуры и сценического мастерства; а где-то остановятся на мгновение, оглушённые пустующей тишиной поверхностного внимания посреди картинных галерей, в заснеженном просторе навсегда покинутых жизнью усадеб, музейных комплексов, мемориалов...

Но моё сознание, каким-то ещё не до конца понятным или ведомым мне образом, пропустив через себя всё вышеперечисленное и гораздо более того что перечислено, тем не менее, останется как бы прозрачным для всего подобного потока «разнообразия значимого в ничтожном». Я конечно не отброшу, вот так огульно и без разбору, всё что может быть мною узнано от кого бы то ни было в это «утро до вечера». Ко многому из того, что случится со мною, с моею душою в это каждое утро я отнесусь с вниманием и уважением, с интересом и благодарностью, особенно к тем, кто со всею возможной искренностью и бескорыстием поделится со мною своим опытом выживания: мастерством приспособления к действительности, достижениями в области затвердевания души, притупления чувств и поверхностности восприятия.

NB!

Но та жизнь, которую я «произведу внутри своего сознания», как бы «изнутри наружу», на свет божий и проживу в качестве собственной уникальной достоверности, и которую с полным основанием посчитаю не мёртвою жизнью, но жизнью живою, эта ЖИЗНЬ сложится и возгорится из моих собственных «поленьев», или могу сказать так: эта ЖИЗНЬ состоится из пламени самосоздающейся во мне свечи, которая «светит» и тем «греет», и процесс «горения» происходит на основе того, что в это «самое каждое» моё утро я, помимо, или мимо любых, подчёркиваю, всевозможных, каких бы то ни было внешних событий и условий, обретаю состояние сознания, в котором ежемгновенно свершается удивительнейший процесс «падения в пропасть высоты», например: вместе со мною в это утро находится задыхающийся от перебоев сердца, подбирающий четырёхсотый вариант строки Осип Мандельштам, стоящий где-то посреди «тесного простора» родной чужой страны или у окна воронежской комнатёнки с видом на безнадёжность , или он же, скульптор Слова, вырубающий в «мраморе сознания» выпуклость безысходности и протеста в виде строки: «Квартира тиха, как бумага..», стыдящийся и чурающийся «до ожога на сердце», казалось бы, такого желанного собственного жилья — и наконец-то полученной от власти квартирки в Нащокинском переулке в Москве. Моё сознание в это растреклятое каждодневное утро ЖИВЁТ жизнь, а не смотрит на неё из окна клетушки судьбы! Моё сознание прямо сейчас, с утра до'ночи, создаёт жизнь с достоинством, с достоверностью доблести противостояния "обывательству с научным, религиозным или культурно-досуговым акцентом"!

Моё сознание возвращается в родной дом, выбирая путь самосоздания жизни, вместо навязанного мне мира погубленных богов и счастливых на чужом горе людей. Моё сознание начинает новый опыт - опыт самостоятельной полноправной жизни, где "не пляшет над правдой смерть", где "данность" создаётся не на основе исковерканных временем, компиляторами и переводчиками до неузнаваемости тысячелетних легенд на крови, но благодаря найденному и прочувствованному мною опыту духовной доблести и художественному поиску неба близкими и ближними моими, например, Есениным, Мандельштамом, Цветаевой, Ван Гогом, Бетховеном, Рембрандтом, Елизаветой Дьяконовой, бароном Врангелем, Врубелем, Лермонтовым, и многими ещё, возвысившими голос совести над грудой выживания, над растяжкой на человеческом небосклоне с надписью "Бог терпел и нам велел".

"И навстречу, с безвестной

Башни - в каторжный вой:

Голос правды небесной

Против правды земной"

Марина Цветаева

Моё сознание учится ходить, готово сделать первый шаг "ребёнка Вечности" в разгаре разгула культурных шариковых в трактире "Стоп-сигнал"! Моё сознание выбирает путь проб и ошибок, но это ПУТЬ, а не сидение на "кольцевой линии человеческого метрополитена". Небо над головой уступает место небу в голове. Над головой - уже ухайдакали, так что и просвета не видно. Надо искать ИНОЕ небо, недоступное всем, кто способствует выживанию любой ценой: человеческой науке, человеческим религиям,человеческим представлениям о счастье. Моё сознание выбирает жизнь-достоинство, противоречащую жизни-достоянию, понимаете это? Моё сознание становится единственной жизнью, к которой временно и насильно прилагается "телесность", сознание ЖИВЁТ, а не "МЁРТСТВУЕТ" с «новостями из склепа», не ШАШЛЫЧЕСТВУЕТ, снизывая с шампура совести куски культурного досуга!

Моё сознание наполнено опытом ИНОГО восприятия действительности и отношения к человеку:

Отец Александр Мень, собравший вокруг себя прихожан в полуразрушенном храме, буквально и фигурально, под открытым небом — они сидят и беседуют друг с другом — равно значимые товарищи по бытию — учитель и паства, они ИЩУТ Бога, а не долдонят легендарные затвердевшие, как просроченный сыр, догмы о Боге общепринятом, о Боге найденном и оприходованном Институтом Церкви, о Боге, распятом в каждом дне, в каждом храме, о Боге высохшем, распятом на плоскости постижения, как бабочка в гербарии коллекционера. В моём сознании — в «это каждое утро» — увядает бездомный Есенин, разглядевший через мутное стекло клиники Ганушкина не просто «клён ты мой опавший», но на десятилетия, на столетия вперёд — увеличивающуюся в размере декорацию жизни и служения.

В моём сознании — лёгкость отрешённости от человеческого выживания со всеми его «плюсами из минусов», со всеми его «бурлаками на волке». В моём сознании постепенно зарождается традиция отбора крупиц «улыбающегося правдоподобия» из терриконов «оскалившейся правды». Лёгкость восприятия, улавливание «изменчивости», неопределённости, как основы всего «определённого», в сочетании с не ожесточённой доблестью граждан Искусства, создавших альтернативный путь в будущее Человека и человечества. В моём сознании — традиция сотворения доблести и лёгкости жизни — жизни, которая «внутри вас есть», вне времени и пространства, вне согласия со счастьем на чужом горе, вне догм нашедшей Бога религии и «фальшь-балконов» культурного досуга, вне всего набора «разнообразия ничтожного» привнесённого в неё «телесными душами» завсегдатаев «лучшего из миров».

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ

© Copyright: Вадим Шарыгин, 2021
Свидетельство о публикации №121011700391

ПУТЬ В ИНУЮ ЖИЗНЬ

(продолжение 15)

Мы продолжаем, «по сантиметру в год», продвигаться в иную вселенную — в иное мировосприятие — в иное требование веры, в иное требование «жизни». Если я заявлю вам о том что человеческая жизнь или мир людей — это отстойник, каких ещё поискать, то с этим моим утверждением каждый из вас, как согласится, так и не согласится — всё зависит — насколько пристально посмотреть на вещи, насколько много всего учесть и от того кто смотрит, не так ли?

Однако, вне зависимости от степени нашего личного согласия или несогласия с этим утверждением, существует сознание каждого из нас — что же это всё-таки такое, сознание? — сознание, в просторечии, душа — своеобразное окно возможностей, неисчерпаемое, если в него всматриваться и одно и тоже, если просто смотреть. Окно, в котором увидишь только то что в состоянии рассмотреть. Окно, в котором «видимое» сливается воедино с «видящим» и напрямую зависит от того, кто смотрит, и как смотрит.

На дворе — Двадцать первый год Третьего тысячелетия. Впереди для каждого честного и порядочного человека уже приуготовлены: скорби и лишения вызванные началом очередной, возможно, последней всемирной бойни; новые глобальные катаклизмы, мучительные болезни, смертельные расставания с любимыми, разочарования и разбитое сердце, исполнение, ради выживания, функции винтика в механизме обогащения каких-то жадных чужих людей, скоропостижная гибель или нищая, немощная, брошенная на произвол судьбы одинокая старость с финальной мучительной, избавительной от мук смертью. Что ещё? Дополните список самостоятельно. Списку этому тысячи лет. Миллиарды судеб свершились по всем пунктам этого списка. Многие из людей, пытаясь обмануть список, сознательно тупеют, преисполнившись задора и оптимизма, или прислоняются, пристраиваются в хвост какой-нибудь «очереди за счастьем», какой-нибудь программе культурного досуга, какой-нибудь религии, а то и того хуже — изменяют самим себе, переставая, мало-помалу, быть честным, вдумчивым и порядочным человеком, и превращаясь в узколобого карьериста, в узкого (в помыслах) высокообразованного специалиста в рамках какой-нибудь «земноводной» профессии, и одновременно, в первоклассника в вопросах жизни и смерти. Но по в итогам всех жертв и компромиссов с совестью, удаётся создать лишь видимость отсутствия списка, точнее, меняется не суть уготованных трагедий, а конфигурация или ритмика, входящих в барабанную дробь списка ударов судьбы.

Однако, почти у каждого из нас есть и другой список: неизгладимых вдохновляющих впечатлений, небесных открытий, высоких чувств, сокровенных очарований и откровений, героических дерзновений и трогательных переживаний, наполненных любовью, радостью, верою в лучшее, причастностью к «вечно-цветущей весне» отнятой, но остающейся в памяти сердца Родины; наполненных бескорыстием в мыслях, делах и устойчивым стремлением обрести новый, совершенный, то есть совершаемый мир.

Когда мы находимся — в сознании — в прямом и переносном смысле слова — мы, на мгновения, живём живую жизнь, не подвластную власти : государства, человеческих богов, быта, всевозможных навязанных нам догм, прав и обязанностей, предпочтений и представлений о счастье. Мы освобождаемся от привычного порядка вещей с его «счастьем» : от роддома до кладбища, от молодости до старости, от одиночества со всеми до одиночества с самим собой.

Под эгидой или под знаменем Искусства можно пройти путь : от информативности музея до инфантильности к происходящему, от лекции о жизни до инсталляции гибели, от увлечённости «Богемой» до брошенности богами, от галереи искусств до искусственных выставок об Искусстве, от «Дома с мезонином» к дому с подключённым интернетом, от веры в поиск Бога до веры в оприходованного Бога, от знания нотной грамоты до виртуозности исполнения нот симфонии, от «опера» до любителя оперы, от аплодисментов в зале до бокала шампанского в буфете, от предпочтения до почитания, от обеда до старости, от молодости до обеда, от театра художественного до театра по мотивам театра, от рифмованной прозы жизни до прозаических стихов без поэзии, от десяти публикуемых талантов до десяти миллионов публичных посредственностей; от ценителя искусства до ценителя культурного досуга.

А можно пройти иной путь :

Путь кристальной искренности с самим собой. Путь честного знания не только того что происходит, но и того что творится! Путь пристального всматривания вглубь себя — в суть возникновения впечатлений, ощущений, представлений, понятий, мнений. Путь поиска вопросов. Путь ежесекундных потерь — всего набора поверхностных или экскурсионных впечатлений от произведений Искусства. Путь ежемгновенного пожизненного расставания — с возможностью смирения с жизнью, в которой твоё счастье всегда зиждется на якобы не твоём горе; а твоё горе всегда включено в чьё-то «счастье»; в котором «твои» дети живут, потому что умирают «чужие»; в котором чем «задушевнее душа», тем мучительнее судьба; в котором властвуют, хозяйничают «телесные души»; в котором, если слить все слёзы тысячелетнего человеческого горя — размера всех земных океанов не хватит, чтобы все их вместить!

Иной путь или путь в иную жизнь через постижение сознания — это очень особенное поручение для сознания. Что происходит с нами в момент соприкосновения с Искусством? Происходит — иная жизнь. Происходить ЖИЗНЬ, основанная на приостановке или даже полном прекращении «личного» элемента нашего сознания, то есть происходит приостановка того сознания, которое, вольно или невольно, привили нам с детства.

Судите сами: вот, например, мы с вами смотрим фильм Андрея Тарковского «Андрей Рублёв»: мы не видим процесс написания «Троицы», но видим процесс её постижения, процесс её поиска и процесс обретения идеи в неё заложенной, мы свидетельствуем и напрямую участвуем в создании Троицы; мы пребываем в состоянии, в котором: сознание нас, смотрящих, сливается с сознанием Тарковского-художника, роднится с сознанием его правдоподобного и вовсе не дословно исторического Андрея Рублёва, соединяется в единое целое с сознаниями некоторых других задействованных в фильме актёров и их персонажей, а заодно с сознаниями многих наших в веках незнакомых знакомцев, узников совести, сгинувших на пути поиска и установления господства Церкви над Богом, — наше сознание наполняется неисповедимостью путей, но главное — удивлением и восхищением непостижимостью Мироздания, осознанием существования вечно становящегося, всегда «индивидуально существующего», или можно сказать так: наше сознание наполняется радостью обретения — никогда не существующего общим для всех — Бога!

И вот такое, возникающее по ходу повествования фильма, не личное, но всемирное и всемерное, обновлённое правом на выбор СОЗНАНИЕ — создаёт понимание принципа Троицы — создаёт в нас спасительный выход из плоской церковной версии Бога, в которой надо «верить», а не искать Бога, в которой всё за нас решили, всё подаётся не как гипотеза и многократно изменённая легенда, но как стопроцентная реальность, в которой всё подаётся так, как будто до начала, например, христианства люди были не люди: не любили друг друга, не обретали высших чувств, не отдавали жизни за други своя.

Наше сознание, благодаря магии Искусства исполненной в фильме, обретает новый принцип возникновения «реальности» : согласно которому для каждого человека не сама «вера» нужна и важна для обретения новой, более совершенной в нравственном отношении жизни, но действующая, развитая, подпитанная интуицией и стремлением души к «полёту» — способность к правдоподобию, благодаря коей «реальность» становится не более чем персональной достоверностью, вместе со всеми именными «богами», «телами», вместе со всем «выживанием любой ценой» и «подвигами во имя имени», то есть реальность становится : «так называемой», достаточно условной, такой, в которой сама изменчивость, сама условность форм, само исчезновение «личности» в имени Бога является гарантией отсутствия горя и трагедии, как нормы жизни.

Человек смастеривший деревянные крылья, прыгнувший с высоты в высоту падения, полетевший над головами, над плоской жизнью, над плоской праведностью. Ночь на Ивана Купалу, когда сталкиваются «праведность» героя фильма самого Андрея Рублёва, будущего автора «расплывчатого имени бога» в виде Троицы и «праведность» жизни, в которой, ещё «языческие», ещё «отчасти христиане», ещё не убитые непосильным трудом, междоусобицей княжеских разборок или в рабстве труда на монастырских угодьях — крестьяне, позабыв на мгновение ночи свои тяжкие, беспросветные судьбы, бегут, женщины и мужчины, навстречу друг другу, в прорыве своего, может быть единственного, шального, шалого счастья — вызова всей этой «праведной смерти» от рождения до кладбища с кадилом над головой! И где наши симпатии, на чьей стороне? Возникают вопросы! Вопросы, а не «ответы» знатоков выживания любой ценой, вот что создаёт Искусство фильма, вот что создаёт в нас новое, пусть ещё только с деревянными крыльями, но уже "вышедшее в полёт" над плоскостью веры сознание...

А вспомните как мальчишка, сын умершего мастера, руководит отливкой огромного колокола. Он не знает секрета соотношения меди и серебра, не оставил секрета отец, мальчишка соврал служкам князя, взялся за гуж, идёт — по наитию, по канату, по кромке жизни и смерти, но он идёт, сам, он тоже входит в понятие «Бог», он ступень — к рублёвской троице. Жизнью оплачивая попытку шага навстречу только лишь возможному звону. Он не священник, не служитель церкви, но товарищ, сверстник того самого Бога, которого Церковь, как ей кажется, так давно нашла и оприходовала...

Вот только жизнь ни на йоту не стала лучше с тех пор как нашла... А я вот, например, пусть на чуточку, но стал лучше, «выше», посмотрев когда-то этот фильм, узнав кромку жизни этого мальчишки!

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ

ПУТЬ В ИНУЮ ЖИЗНЬ

(продолжение 16)
 

Всё больше людей по всему миру осознают ничтожество и ничтожные перспективы человеческой жизни! Обывательство с относительным комфортом и хотя бы с видимостью соблюдения прав человека кажется нам лучшим вариантом по сравнению с обывательством бесправным, полунищим, под руководством бездарных проворовавшихся высокопоставленных негодяев.

Однако, в соотношении с потребностями души, с мечтами детства и с учётом кровопролитной цены заплаченной поколениями честных людей за добытое для себя и детей «счастье на чужом горе», за купленный за тридцать сребреников «закуток покоя» и ткнутую в дрожащие старческие руки «миску предсмертного благополучия» — оба варианта — это лишь две стороны одной медали, лишь вариации одного и того же «похоронного марша» или растянутой на плоскости циферблатного времени деградации телесно-задушевного человечества, варианты захоронения себя — совести и мечтаний.
 

Вот почему мы с вами продолжаем сосредоточенно и усердно постигать, знакомится с сознанием или источником возникновения жизни, сотворения собственного мира, который есть у каждого из нас: либо в виде засыпанного доверху песком колодца или окна заколоченного крест-накрест, а то и просто закрытого ставнями окна, либо в виде оконца настежь распахнутого в звёздную ночь с глубоким вдыханием пространства, или в виде колодца, со дна которого в разгаре знойного дня можно поднять ведро с живительною влагой, а ещё в который можно заглянуть в разгаре дневного света и увидеть невидимые звёзды, бездонное звёздное небо...

Чему ещё можно уподобить сознание? - Воздуху! Например: царит тишина вокруг, царствует молчание, и вдруг, буквально из ничего, из «пустоты молчания», благодаря какой-нибудь дудочке пастуха или инструментам симфонического оркестра — появляются звуки, сочетания звуков, возникает мелодия слова поэта или возникает содружество звучания нот композитора, пустота оживает, наполняется смыслом, настроением : воздух наполняется мелодией, темой, мотивом, которые услышал, почувствовал, записал в виде нот композитор, поэт, а затем, исполнили музыканты или ценители поэтического слова. Где до этого момента находилась мелодия? Существовала ли она как «мелодия» или только как разрозненные потенциально возможные «ноты»? Дожидалась людей способных её обнаружить, способных её записать условными знаками и затем «произвести жизнь». Единожды созданная, обнаруженная, оприходованная, мелодия становится известной, но звучит всегда по-разному, в разном качестве «производства звуков» и с различной глубиной проникновения в их нюансы, в их исходный замысел. Сколько бы раз ни исполняли её в дальнейшем, её, казалось бы, уже такую известную «вдоль и поперёк», но каждый раз будет первый раз, будет новый раз, первозданное, индивидуально-осуществлённое звучание, каждый раз это будет «единственная», «только что созданная и исполненная» жизнь-мелодия.
 

Когда мы «видим Искусство», стоим, например, перед картиною, скажем, перед картиною Петрова-Водкина «Фантазия». Что мы видим? Что мы ощущаем? Что с нами происходит в этот момент? Что мы создаём в нашем сознании, когда «видим»?

Сколько усилий потратил в своё время художник на своих учеников, стараясь передать им, стараясь инициировать в них утраченный живописцами дар «всестороннего живого смотрения». «Петрову-Водкину всегда было интереснее наблюдать происходящее внутри и вокруг предмета, чем штудировать рисованием его форму. Поэтому он стремился «оголять» вещи, не препарируя, а метафизически погружаясь в их таинственное естество, где материальность не была уже преградой, а становилась прозрачной оболочкой для бесконечной светоносной глубины. Обтекающее, всестороннее разглядывание прекрасных в своей самоценной сути предметов достигало головокружительных ощущений, когда художник применял оптические усиления, располагая, например, металлические и стеклянные предметы или сосуды с водой на отражающей зеркальной поверхности».
 

То что художник называл «живым смотрением» реализуется и через его знаменитую «трёхцветку», для России это: синий цвет (небо и вода), зелёный (леса и травы), красный (человеческий, живой, кумач крестьянских рубах и сарафанов) и через так называемую сферическую перспективу, создающую ощущение плывущего пространства. Взмывающий ввысь всадник на кумачовом коне на фоне «живой поверхности» вращающейся Земли. Петров-Водкин нередко сравнивал землю с кораблём, и ощущения плывущего на этом корабле, должны были, по его мнению, составлять весомую долю мировоззрения любого человека.

Итак, попробуем постепенно освоить «живое смотрение».
 

«Живое», значит, «производящее жизнь». «Жизнь», значит, нечто «неуничтожимое», ни при каких условиях и обстоятельствах! А что невозможно «уничтожить»? То, в чем не главенствует: «личное».

Нельзя уничтожить то, в чём личное или предметное или обособленное существование — всегда очень условно: то есть, неуничтожимым или обладающим ЖИЗНЬЮ можно считать только то, что способно на преображения, метаморфозы, «изменчивую всеобщность» или «неопределённую достоверность».

Отсюда выходит: что «живое смотрение» - это такое состояние сознания, пребывая в котором каждый из нас как бы расстаётся со своей «личностью» или по-другому говоря, «живое смотрение» - это способность, и готовность, и устремлённость сознания к заворожённости — к восприятию ни столько отдельных, обособленных друг от друга предметов, вещей, звуков, форм, смыслов и т. п. но единого, непрестанного слитного гула, зова, тона, мира, который все они в сумме представляют.
 

Расширенное, освобождённое от вериг собственного «я», сознание, сталкиваясь с магией слова, красок, камня, пространства, звука, переходит из ранга «зритель, слушатель, пользователь» в ранг «ваятель, созидатель, создатель» жизни, сознание вырывается на свободу — вырывается из окружения «окружающим миром», из мира «от сих до сих» из «мира всех» в мир «для всех»; из мира обещанной «жизни после смерти» в мир «жизни вместо смерти»; от пользования реальностью к производству реальности.

Путь в иную жизнь, путь в иное состояние жизни до момента остановки сердца — через постижение тайной дерзновенности Искусства — это путь создания внутри себя «безбрежного острова Свободы и Независимости» от всего набора обывательских нагромождений, от многомиллионных тысячелетних потуг телесных душ «прямо ходящего человечества» сделать жизнь лучше: это путь от вечно-одноразового существования к вечность созидающей жизни!
 

Представь, вот ты, мой в веках современник, стоишь в храме какой-нибудь религии или в храме какой-нибудь науки, или в чистом поле какой-нибудь страны. Ты уже не совсем тот что прежде — маленький «личный человечек», переполненный страхами, столько лет урывавший себе кусочек «места под солнцем», одаривший себя и своих близких «уворованным счастьем» на чужом горе; столько лет латающий «тришкин кафтан» своей судьбы, пытающийся отгородиться профессией и культурным досугом от дамоклова меча дурных предчувствий и сомнений в том что когда-нибудь, для кого-нибудь, например, для твоих детей и внуков, настанут лучшие, справедливые времена, не искалеченные горем и трагедией. Вокруг тебя — всё та же «кровоподтёчная суета с огоньком»: то выясняют кому же всё-таки принадлежит какой-нибудь дворец, воздвигнутый посреди нищеты на уворованные деньги; то, схоронив молодость, мечты, любимых, славят найденного церковного Бога за то что продолжает принцип «умри ты сегодня, а я завтра»; то радуются придуманным новым лекарствам-убийцам других форм жизни, мешающих обывателям спокойно дожёвывать поп-корн от роддома до кладбища. То встречают цветами калек победителей очередной войны... Ополоумевшие матери мечтают о рождении нового ребёнка, оскотинившиеся отцы отнимают тем или иным способом деньги у «чужих», чтобы прокормить «своих». Человеческая «комфортабельная тюряга» или «всемирная психбольница» пляшет на костях и смеётся над слабыми, пропагандируя «добро с кулаками». Попы с кадилами, кадиллаки с попами, гробы с крышками, смерть «крышует» жизнь-выживание... Но тебе, стоящему или идущему где-то «посреди» и «в разгаре» не то чтобы совсем нет дела до всего вышеперечисленного «великолепия ничтожности», но сознание твоё сосредоточено и увлечено открытием собственной достоверности, в которой, если это, например, храм, собор, то важны не ритуалы и менторства священников, а прячущаяся от обывательского глаза красота черт бесконечности : своды, колонны, звуки, «тишины», свободолюбивое эхо, свободные от церкви мысли о небе, камни, фрески, светотени, отдыхающие века, ослепляющие темени, оставляющие наедине с Вечностью пространства.

Ты стоишь, мой друг, вне времени и пространства, вне надежд на человеческое выживание, вне внешнего, ты стоишь внутри себя и весь сумбурный «внешний» мир возвращаешь тем, кто когда-то, давным-давно, умно и безответственно сконструировал систему Человек под условным девизом : «еле-еле душа в теле». Но твоя душа, твоё сознание уже не «в теле», вполне обходится без него, но не просто наслаждается свободой от тела, но стремится обрести «свободу от телесности», то есть освободиться от «телесной души» со всеми её обманками в виде: научного метода, церковных религий, счастья до гроба и места под солнцем...

«Есть многое на свете, друг Горацио,

Что и не снилось нашим мудрецам!»
 

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ
 

 

ПУТЬ В ИНУЮ ЖИЗНЬ

(продолжение 17)
 

Привет всем, кто просматривает, пролистывает или вчитывается в мои мысли и чувства!

Вглядываясь, вслушиваясь в происходящее в России в последние дни января 2021 года, делаю для себя, уже в который раз сделанный, вывод: мы, то есть люди, существующие где-бы то ни было и особенно люди, оказавшиеся в жерле так называемого постсоветского пространства, люди, не связанные непосредственным образом, как с властью, так и с оппозицией власти — мы абсолютно, тотально и пожизненно никому не нужны, и не будем нужны никоим образом в обозримом тысячелетии! Мы разменные пешки на шахматной доске политиков и политиканов. Нас, то придерживают на месте, то двигают «под танки»; нами загораживаются, через наши головы «ходят конём», нас обнадёживают тем, что «каждая пешка может стать ферзём, если дойдёт до края (доски)», но, как правило, игроки, играющие нами, в итоге, побеждая или проигрывая, смахивают все уцелевшие к концу «игры» фигуры с шахматной доски и убирают всех нас в общую «деревянную коробку». То обстоятельство, что согласно «правилам игры», пешки могут «ходить» только вперёд, является нашей ахиллесовой пятой, нашим «коридором возможностей», но также и удачей, поскольку позволяет нам осознать себя владельцами возможности кратчайшего или спрямлённого пути в собственное будущее. Что ж, давайте продолжим абстрагирование от «игроков», от «белых» и «чёрных» фигур бытия, от их амбиций и планов «на победу над нами», от их убеждённости в праве на продвижение нас вперёд, когда «лес рубят, а пешки летят». Давайте дружно скажем самим себе и всем «гроссмейстерам шахматных досок» :
 

МЫ НЕ ПЕШКИ ДЛЯ ПОБЕД КОРОЛЕЙ! МЫ ИДЁМ ВПЕРЁД, НО НЕ К КРАЮ ПРОПАСТИ ВАШИХ ШАХМАТНЫХ ПАРТИЙ, А В ИНОЕ СОСТОЯНИЕ ЖИЗНИ, САМОСТОЯТЕЛЬНО ВЫБИРАЯ СВОЮ СУДЬБУ, СВОЮ ПОБЕДУ НАД СУЩЕСТВОВАНИЕМ!
 

У нас осталось не так-то много времени. Предвоенный период не бывает долгим. Что если НАТО вот-вот начнёт воевать с Россией до последней капли крови украинского солдата? Обыватели — то есть, хорошие и плохие люди, которые живут только ТО ЧТО ЕСТЬ, живут «мёртвую жизнь» : с детьми или без детей, с досугом культурным и физкультурным, с «фотканием» и «лайканием», с дворцами и с хижинами, живут от украденного бюджета до построенного поместья, от свадьбы до развода, от национальности до национализма, от зарплаты до пенсии, от работы до отпуска и обратно, от роддома до кладбища, от обмана детей до обмана самих себя; от капитализма до катаклизма — живут в никуда, живут любой ценой, живут, насыщенно скрывая одиночество и растерянность, — смутно или явно осознавая, что ничего никогда не менялось и не изменится к лучшему в этом «лучшем из миров», что одинокая немощная старость не обязательно будет, но обязательно случится для всех уцелевших в борьбе за пайку счастья, для всех доковылявших до неё, и даже момент остановки сердца — не гарантирует лучшего «загробного» продолжения. Раз «догробная» жизнь допускается такою, какая она есть, то почему, вдруг, «загробная» должна быть лучше? Сознание, запиханное в мозг телесного человека, даже освободившись от прислуживания телу, остаётся размером с черепную коробку, остаётся погасшим маяком, мутным оконцем с видом на чертополох посулов и обещаний. Сознание «догробного человека» становится участником «одноразовой вечности», с правом на смерть, на своё усмотрение.
 

Беспросветность — главная повестка современного мне человечества. Брошенность и бесцельность существования — первый подпункт этой повестки. Война «до победного поражения всех» - лишь ластик для стирания с лица земли этого подпункта. Беспросветные — второе название обывателей всех мастей и оттенков, в диапазоне от брызжущего ненавистью либерала-оппозиционера до брезжущего в бриллиантовом дыму властвующего чиновника или политика. Хрен редьки не слаще! Человек увлечённый культурным досугом, связанным с периодическим любованием произведениями искусства, так же далёк от тайн и откровений Искусства, как и каждый не увлечённый увалень на диване. Два сапога — одной пары пустяков! Пустое времяпрепровождение — разнообразно в деталях и однообразно в отсутствии дерзновения дать принципиальную оценку всей человеческой жизни. «Догробные» люди мечтают о «загробном» рае. «Гарри Поттера» раскупили не дети, но их многомиллионные взрослые, которым отчаянно и пожизненно не хватает капельки «волшебства», волшебной палочки для взмаха в самой гуще, прущих напролом в завтрашний день, ужасно счастливых рож и возглашения единственного желания : «пусть всё это окажется сном!». Но, день за днём, год за годом, недоразвитое сознание развитых стран всё сильнее отсутствует в повестке дня каждой судьбы, в повестке дня каждого века, уступая место под солнцем «мускулистой душе» современно существующего человека и его «добра с кулаками»...

Итак, литавры, соударяясь, посверкивая, соединили, наконец-таки, тишину истины с грохотом правды, развесили звучную металлическую дрожь на бельевых верёвках нашего запропастившегося детства. Духовой оркестр «пролил туш» на затянувшуюся вводную часть Приложения 17 моего «Пути в иную жизнь». И вот, «путь», наконец-то забрезжил и явил себя во всей красе — уходящими за горизонт рельсами — всем случайным прохожим, а так же одиночным попутчикам, действительно знающим зачем и почему они ждут «продолжения пути, за номером 17»...
 

«Амурские волны» вальса медленно и плавно разбились об душистое императорское лето моей не утраченной, но и нерастраченной по пустякам России, проникли в тёмные от вечереющего солнца аллеи Царского села, то алея молодыми закатами начинающей увядание Москвы, то, вдруг, оборотившись интеллигентнейшим штилевым морским восходом на траверзе родного Двадцатого века, привыкая к не обусловленному ничем счастью, примыкая к окну, распахнутому в благоухание читанных жизнь напролёт книг...

Голос, начинающийся из далека, смущённый неотвратимостью собственного могущества, спокойный, будто озеро тотчас после грозы, властный и гордый властью над гордостью, устрашающий, постигший таинство поэтической речи и музыки, голос, поразивший когда-то миланскую публику итальянским, «дантовским» произношением — это Шаляпин совершает партию Мефистофеля! Это звучит пластинка, вращая безвременье на столе Ираклия Андроникова. Это звучит отзвук этой пластинки в моём внепространственном сознании, погружённом в рассказ Андроникова «Полное собрание исполнений», породнив меня с голосом Шаляпина и тембром повествования Андроникова. «Слушаешь — и кажется, что время в комнате измеряется по каким-то другим законам: мало или много прошло часов, дней, лет — неизвестно». Шаляпина слушаешь — веками. «Холодно и протокольно звучит самая эффектная ария, — писал Шаляпин, — если в ней не разработана интонация фразы, если звук не окрашен необходимыми оттенками переживаний».
 

«Фокус Шаляпина — в слове, — утверждал К.С. Станиславский. — Шаляпин умел петь на согласных... Мне пришлось много разговаривать с Шаляпиным в Америке. Он утверждал, что можно выделить любое слово из фразы, не теряя при этом необходимых ритмических ударений в пении...». Действительно, вокалистам известно, что Шаляпин окрашивает слога, «сжимает» и «растягивает» их, не нарушая ни словесной, ни музыкальной структуры. И мало кто из русских актёров так понимал стих, как Шаляпин. Вот он поёт пушкинского «Пророка» с несколько холодноватой музыкой Римского-Корсакова и потрясает. Потрясает проникновением в библейский строй пушкинской речи, в торжественность и образность пушкинского стиха. В чём объяснение этого удивительного воздействия? Видимо, прежде всего в ощущении соразмерности всех элементов, важности главного слова, в умении донести рифму, окрасить в передаче каждый звук, каждый слог.
 

«Духовной жаждою томим... —
 

Начинает Шаляпин тихо, выделяя во всех словах полногласное «о», алчно скандируя «жаждою» и с подчёркнутой отчётливостью произнося оба «м» («томмимм»)...
 

«В пустыне мрачной я влачился...
 

Долгое «ы», открытое, властное «а» — «мрачный», «влачился», в котором последнее «я» переходит в «а» («яааа влаачилсаа...»), — и действие обозначено сразу. И сразу окрашено сильно и ярко. Торжественно, мрачно, таинственно изображается это блуждание, томление... Но вот музыка подводит к словам:
 

«И шестикрылый серафим...
 

И «шестикрылый» — слово длинное у Пушкина и Римского-Корсакова — Шаляпин ещё более удлиняет выпеванием гласных, особенно обоих «ы» — «шестикрылый», после чего «серафим звучит легко, бесплотно, воздушно. Шаляпин убирает голосовые краски, придаёт слову невесомость, как бы ощущая парение и разлёт крыл явившемуся ему серафима и предваряя слова «на перепутье» и «явилса». Поиски судьбы на этом жизненном перекрёстке, повествование, в котором заключены переливы и блеск чистых красок, — всё ощущаете вы в этой первой строфе «Пророка», торжественной и приуготовляющей вас к таким дальнейшим откровениям певца, как «прозябанье», «содроганье», «вырвал», «внемли» и «виждь»...». Так рассказывает Ираклий Андроников о творческой манере Шаляпина, о том как звучит пластинка...
 

Сознание Пушкина, освобождённое от кандальных догм человеческой религии и науки, воодушевлённое замыслом, вознеслось к высотам воображения, воплотилось в Слово, состоящее из бесконечной анфилады интонационных комнат, «драпированных» удивительными по изяществу «складками» смысловой и звуконосной материи. В свою очередь, созданного Пушкиным «Пророка», это звуконосное поэтическое Слово подхватил, наделил музыкальным фоном, сопровождением — Римский-Корсаков. В свою очередь, Шаляпин сотворил «безвременную жизнь» для каждой гласной и согласной буквы, для каждой строки и строфы, «омузыкаленных» Корсаковым. Итоговое вневременное и внетелесное пространство жизни сознания, в свой черёд, почувствовал и передал всем будущим путешественникам, всем странствующим по необозримым возможностям Сознания — талантливейший публицист и рассказчик Ираклий Андроников. И вот, спустя, ни много, ни мало лет, настала моя очередь напомнить, уже моим современникам и потомкам, о повествовании Андроникова. Анфилада открытий продлена, продолжается!

Помните? -Мы вам не пешки! Мы сами создаём свою судьбу и победу над победами всех ваших чёрных в белом королей! Вот вам, друзья понаслышке, мой очередной полустанок на пути в иную жизнь, очередной пример совершенно другого принципа существования, сотворения жизни, чем тот (телесный «догробно-загробный»), который горько живётся и сладко «снится нашим мудрецам».
 

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ