Германская рапсодия

Поэтический триптих, в котором русское поэтическое слово пытается возглавить и воплотиться в моё немецкое детство, прежде всего для того, чтобы указать пунктир пути для граждан поэзии - из мира человеческого в мир божественный. Чтобы свершался, хотя бы по-чуточке, переход сознания на новый уровень возможностей, на высший уровень бытия. Провозглашайте строки вслух, вслушивайтесь, вчитывайтесь, работайте с текстом. Поэзия, в отличии от плохих и хороших стишков, требует очень серьёзных усилий для добычи золотоносных тайн воображения и восприятия.


1.
 

Шаги над брусчаткой, 
Столетней и гладкой,
В ручную сплочённой...

 

Историк учёный –
Не знает её отшлифованный след :
Людей и событий как будто бы нет,

 

Они – декорация, фон, на котором
Восходит, пропитанным тайною, взором
Сказитель пространств, заклинатель замшелых дорожек...

 

Шаги над готическим детством – чуть строже,
с годами, до дрожи дороже :

 

 Напольные зовы часов, вращая секунды веков
В оглохшей пристрастности особняков –

 

Длят краткую звучность столетнего блица...
 

В мелодию впасть, в тишину погрузиться...
Когда под луной, охлаждающей свет желтоглазый
Окна на втором, начинают проказы –

 

Из серого камня, летящие ввысь силуэты:
Трагедий, трилогий, трамплинов, трапеций, традиций.
И стрелку на круг провернув, циферблат круглолицый
Промолвит себя, постигаешь сполна силу эту –

 

Незримо творимую жизнь над промокшей брусчаткой :
 

     Столетней, с той лютней, что в пьесах звучала,
    столь гладкой,
           Вручную сплочённой...
               Сличённой с поверхностью мысли слегка,

 

  Но так, чтоб вуаль...
чтобы н а в е р н я к а  н а в л е к а л  с о н  з е р к а л  на  века...
На каждую тень, начинающих утро обводов беседки,

В которой дымился табак, в меру едкий,
И голос разбился, как будто под куполом цирка артист.

 

И неподалёку, под шелест, осыпанных
               звончатым солнцем монист,

 

Закачивал воздух в минорные трубы,
Ногами выделывал, пальцами – грубый
Отвергнув мотив, с сединой органист.
Вращался в паденье полночного бдения,
где-нибудь, где-либо, липовый лист...


2.
 

В булыжный цвет, лениво скачущих по мостовым дождей, денёк окрашен.
Мощёный радостью сюжет, не прерываясь ни на миг, влечёт меня в чащобу
Мощнейших приключений, в сон, который снится на яву... ещё бы! –
Отчасти только, иль от счастья, появляться в мире вашем –

 

Весь календарный срок, прикидываясь человеком, век живущим с вами –
С попутчиками – но полны ваянием чудес глаза – незримое манило
Все без остатка дни судьбы моей, и без особых, как казалось, оснований:
Предсмертный Лермонтов, стекая кровью в жизнь, Обломов, живший на диване,
Иль добровольцев уводящий в смерть, простуженный Корнилов, –

 

В горниле вымысла, который выше правды, – выгорели до истока!
И атакующая конница в руках мальчишки, символична тайным скачем
По закоулкам падающих ввысь глубин воображения.. Зашёлся плачем
Осенний день души, которому нет места, тесно, тяжко там, где жизнь жестока...

 

Высокородная измена бытию – поэзия ослепших стёкол :
В них силуэты сумерек, в ней понарошку побеждает Фемистокл
При Саламине... Камнем, раненный взмывает в бездну смыслов в притче сокол...
Над соколом, упавшим ввысь, клаксонами Двадцатый век пищал и клёкал...

 

3.
 

О русская Германия малоэтажных дней, –
Высокий омут вверенного детству взгляда!
Старинный шаг минут и придорожный цвет слышней,
И лунная мелодией, молодицей проносится прохлада...

 

Я навсегда с тобой! Я не хочу взрослеть!
Я п р о т и в о п о л о ж е н  бытию – и умереть, но так, чтоб никогда уже
не воплотиться человеком!  –
Вот смысл жизни : падать, биться кровью в стенки сердца, тлеть,
Разбиться вдребезги, не совпадая с каждым взрослым убиенным веком!

 

На то дана поэзия бегущего мальчишки средь ветвей,
Распахнутого настежь солнечному таянию лета,
Чтобы касаясь взглядом высоты, вдоль звона кирхи, чуть левей,
Дослышивать нерасторжимый гул вольготного сюжета:

 

Блуждающей громадой приключений полон рот –
Здесь звонким званым эхом разрастается по комнате метаморфоза!
Фигурки битв и голоса эпох, вверх дном, и задом наперёд,
И распирающая грудь безбрежность чувств,
как будто тьму превозмогает цветом роза!

 

Не память – памятка состаренной насильственно душе детей –
Моя «германская рапсодия» – отказ от мира взрослых узников застенок плоти.
Делясь бесплотностью, пытаясь несказанное сказать –  горсть новостей
О том, что жизнь внутри, а не во вне, не та, которую в крови живёте!

 

Лишь славный солнечный разбег сопутствует строке без слов:
Игра воображения – вдруг, на замену всем религиям, распятым страхам
и погостам, не вмещающим могилы, плачи, горе...
Весёлой светотенью утра нескончаема весна и с нежностью готов
Поддаться безрассудству ветра странствий, вскоре!


 © Copyright: Вадим Шарыгин, 2022
 Свидетельство о публикации №122032203839 

Атакующая конница детства
Мои индейцы и ковбои
Наш дом, первый этаж.
Фотоколлаж. вадим шарыгин
вадим шарыгин. детство. дессау.
3-Resize of Дессау 75 год, я с сестрой_edited