урок 1

Восприятие поэтической речи


«Качество поэзии определяется быстротой и решимостью, с которой она внедряет свои исполнительские замыслы-приказы в безорудийную, словарную, чисто количественную природу словообразования. Надо перебежать через всю ширину реки. Загромождённой подвижными и разноустремлёнными китайскими джонками, — так создаётся смысл поэтической речи. Его, как маршрут, нельзя восстановить при помощи опроса лодочников : они не скажут, как и почему мы перепрыгивали с джонки на джонку»
                                                                                                            Осип Мандельштам


Попытаемся обозначить ценности или признаки поэзии:


(Десять «заповедей» поэзии. Эссе)


1. Цельность и целостность повествования. Доминанта содержания  перед формой.

«Для поэта всё дело в что, диктующем как» (Марина Цветаева). Все строки и строфы, все смысловые отрезки —  должны быть взаимоувязаны, все части произведения должны принадлежать целому, сообща работать на исполнение замысла.  Часто, «в погоне за стилем упускаются из виду требования ритмики и композиции...произведения не имеют той цельности, которая сделала бы их значительными» (Николай Гумилёв). Наивысшая поэзия — та, в которой ...размер не выпирает, а «форма не заслоняет своим самолюбованием бездонно-скромного содержания»»(Борис Пастернак). «Мне искусство никогда не казалось предметом или стороною формы, но скорей таинственной и скрытой частью содержания... той его частью, которая не сводится к темам, положениям, сюжетам..в художественном произведении всего важней не слова, не формы, но и не изображённое им, а то, что всем этим сказано и не могло бы быть сказано иначе, какое-то утверждение о жизни, какая-то мысль, которая перевешивает значение всего остального и оказывается сутью, душой и основой изображённого» (Борис Пастернак)

2. Непереводимость на язык прозы. 

«..поддаётся пересказу, что на мой взгляд, вернейший признак отсутствия поэзии: ибо там, где обнаружена соизмеримость вещи с пересказом, там простыни не смяты, там поэзия, так сказать, не ночевала». (Осип Мандельштам) 

3. Необыкновенная музыка стиха — слияния ритма и звука со смыслом.

Есть среди нас люди музыку стиха чувствующие, а инструментальную или даже вокальную не чувствующие, как и наоборот, люди музыкальные, но глухие к музыке стиха. Слова, несомые ритмом, звучат по-новому и не совсем то значат, что они значили раньше. «В ритме есть что-то колдовское; он даже вселяет в нас веру, что возвышенное принадлежит нам» (Гёте, за восемь лет до смерти). «Всё моё писанье — вслушиванье... слуховая дорога к стиху: слышу напев, слов не слышу. Слов ищу» (Марина Цветаева)


4. Чудотворная образность в противовес распространённым: краснобайству и фигуральности речи, —

вот ценность и гордость поэзии! Когда образы гармоничны, то сравнение и сравниваемое в них – не слишком близкие родственники и не чересчур далеко разъехавшиеся друзья! «Поэт с горячим сердцем и деятельной любовью не захочет образов, на которые нельзя посмотреть и к которым нельзя прикоснуться ласкающей рукой» (Николай Гумилёв). Хорошие стихи анализировать неизмеримо труднее, чем плохие, никогда не исчерпать всех достоинств, заключённых хотя бы в одной, подлинно талантливой строке. Талантливый поэтический образ имеет эхо, отзвук, своеобразное послевкусие, отражаемую от сводов стиха, звуковую, зрительную и смысловую эмоциональную волну, обладающую прямо-таки волшебными свойствами. Вообще говоря, сравнить можно всё со всем. Но если воображение получает сравнение неудачное, тривиальное, угловатое, глуповатое, близкое к расхожему, к штампу, то, воображение (восприятие), начиная попытки воспроизвести образ, провести его по ассоциативным путям, признаёт, что путей нет или что они чересчур длинны. В результате, вместо наполненности – пустота, вместо сияния – зияния. Метафоры в современной поэзии очень часто применяются без веры в знаменуемое ими бытие. При таком употреблении они и превращаются лишь в средства и приёмы, то есть сами подвергаются тому рассудочному перерождению, в борьбе с которым полагался их главный смысл. Многие произведения многих поэтов средней руки — уже давно представляют собой не творчество — а лишь упражнения в творчестве, не искусство, а показывание искусства. «Язык таких —  {«затихающих в творческом смысле поэтов»} —  от первого до последнего слова переломан, вывернут наизнанку, вывихнут, где каждая фраза — ребус и каждое слово — каламбур, где двусмысленно всё вплоть до правописания и где тем не менее до смысла можно докопаться при помощи справочных изданий и словарей десяти европейских языков — хотя дело не в нём, а как раз в предполагаемом удовольствии до него докапываться» (Владимир Вейдле). 

5. Поэзия — «кровью» пишется, и в том числе, если нет «чернил»!

Поэзия — нравственно присутствует в мире и художественно подтверждает достоверность этого присутствия! «Нравственная лирика» — единственная «лирика» поэтов от Бога . «Совесть говорит стихами и совестью живут стихи, если хоть в малой доле причастны они к поэзии» (Владимир Вейдле).  «Рассказчики только своей души не могут быть сколько-нибудь стоящими поэтами» (Николай Гумилёв). «Ваши стихи – ваше частное дело, – вот в чём беда.. Писание стихов доставляет Вам радость, освобождает Вас от груза невысказанных переживаний, облагораживает Ваши помыслы и желания в Ваших собственных глазах, не более того».(Александр Твардовский). «..то упражнения на исторические и мифологические темы, то неловкое наивничанье «под» старых поэтов» (Николай Гумилёв)

6. «Отрицательная способность» :

способность  повествования произведения пребывать в неопределённости, тайне, сомнении, без суетного и нетерпеливого преподнесения фактов, без выкладки на головы читателей - «мораль той басни такова..». Одна из глубочайших тайн искусства поэзии, верный признак её полноценного присутствия в произведении — умение пребывать в том, что здравому смыслу кажется неясностью, что «просвещение» объявляет темнотой. На самом деле Отрицательная способность — вполне положительна, и пользоваться её не означает «удовлетворяться полуправдой»; это значит познать правду, не познаваемую без её помощи. Способность к «пребыванию в неопределённости и созерцанию первозданной цельности бытия»  отрицательна лишь в отношении отказа от другой, расчленяющей, научно-технической способности, умерщвляющей искусство и искусство поэзии. Разрушительной силе «трезвого рассудка» поэзия поэтов от Бога противопоставляет свой величайший дар — умение от чего-то отвернуться, чего-то избежать. Без этого дара просто не может быть поэта! Много пишется прозаичных стихотворений, «в которых больше интеллекта, чем веры, больше слов, чем голоса. Которые больше — выход, чем выдох» (Иосиф Бродский). «Отрицательная способность», отрицая дискурсивное, логическое, всё расчленяющее, всё раскладывающее по полочкам мышление —  позволяет поэту оставаться поэтом, а не рифмующим зигзаги мысли философом, психотерапевтом, историком, литературоведом, лингвистом, аналитиком — то есть, позволяет видеть мир чудесным, сохранять умение различать чудесное! 


7. Правдоподобие, вместо правды и фантазия, вместо фантастики

Умение передавать в произведении не «голую правду-матку», но ту высшую правду, которая называется вымыслом —
сопутствует поэзии. Правдиво рассказать можно лишь о том, что не просто «было». Вымысел совсем не есть выдумка, басня, произвольное измышление. Его нельзя назвать ни былью, ни небылицей, ибо в нём таинственно познаётся не преходящее «бывание», а образ подлинного бытия. Поэтический вымысел есть мифотворение, без которого не может обойтись искусство и которое нельзя заменить дискурсивнологическим познанием.  "Мандельштам ... без какой-нибудь утончённости расшвыривал метафоры, но был чужд краснобайству, здание его фразы строилось причудливо, но основанием всегда служило здравое понятие..."(Семён Липкин)


8. Есть стихи «сочинённые»  и стихи «данные свыше».

Поэзия присутствует в «данных» и напрочь отсутствует в «сочинённых» стихах: «Сочинённые» стихи — искусственны в исходном посыле, в самой причине, в самом смысле и просьбе своего появления на свет — они, как правило, нафаршированы фигуристыми витиеватыми словами и фразами. «Никакой внутренней связи между словами нет, они держатся только потому, что напечатаны одно за другим» (Николай Гумилёв). «Сочинённые» стихи — это мысли, в которых чувства не созрели для своего воплощения. Это стихи людей, изощрённых в культуре стиха, людей, углублённых в самих себя, думающих, грустящих, мечтающих, но едва ли поэтов. «Одним из основных принципов искусства является рассмотрение явления невооружённым глазом, вне контекста и без посредников...тет-а-тет человека с вечностью» (Иосиф Бродский). «Данные» стихи — даны поэту свыше в неразрывной цельности. Они обладают лаконичной ёмкостью, весомостью слова, тайной сжатости, способностью в минутном дать почувствовать вечное! В них поэт «смотрит на вещи по-орлиному зорко и объясняется мгновенными и сразу понятными озарениями. Это и есть поэзия...скоропись духа» (Борис Пастернак). При этом, «сразу понятность» в «данных свыше» стихах не означает — «трёхкопеечную простоту», всем понятную банальность или речевую простоватость, или очередное словесное озвучивание какой-либо незыблемой общеизвестной истины — но глубоко выстраданную простоту, выраженную сложными, необычными, оригинальными, меткими метафорами, эпитетами, иносказаниями.

9. Только оригинальность делает произведение произведением настоящего искусства.

Оригинальность, как способность всю жизнь, во всякое время «видеть явления в оторванной окончательности отдельного мгновения, в исчерпывающем выпуклом очерке, как глядим мы только в редких случаях, в детстве или на гребне всеобновляющего счастья, или в торжестве большой душевной победы. Для того, чтобы так видеть, глаз наш должна наполнять страсть. Она-то именно и озаряет своей вспышкой предмет, усиливая его видимость» (Борис Пастернак). 

10. Поэзия — выражает! — чувства, предметы, вещи и явления — а не обозначает их,

не присваивает всем им «слова-названия». «Обольщусь сутью, потом воплощу. Вот поэт» (Марина Цветаева). Поэзия создаёт художественные произведения, наполненные в ы р а ж е н н ы м смыслом, а не «эстетические объекты» лишь обозначающие (как лозунги и призывы с трибун на митингах, как надписи на штемпелях) предметы, чувства, вещи, явления и эмоции. «..не объяснять, а показывать.. Во многих стихотворениях чувствуется подлинно поэтическое переживание, только не нашедшее своего настоящего выражения» (Николай Гумилёв)
------------------------------------------------------------
Подводя черту под всеми названными выше ценностями (признаками) поэзии :«Есть в стихах, кроме всего (а его много!), что можно учесть — неучтимое. Оно-то и есть стихи »(Марина Цветаева)

----------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

В качестве информации к размышлению:


Я хочу предложить вашему вниманию отрывок из книги воспоминаний
Семёна Липкина «Уголь пылающий огнём» : 


«... Подобно тому, как истинный живописец требует, чтобы сюжет картины выражался с помощью рисунка и цвета, а не, скажем, с помощью заранее нам известной исторической фабулы, Мандельштам требовал от стихотворного слова, чтобы оно прежде всего было музыкой, чтобы смысл ни в коем случае не предрешал слова. Мандельштам много и часто говорил об этом, и без какой-нибудь утончённости он расшвыривал метафоры, но был чужд краснобайству, здание его фразы строилось причудливо, но основанием всегда служило здравое понятие... После многих бесед с Мандельштамом о ритме, после многих лет работы я пытаюсь ответить. Мы, стихотворцы, часто действуем, заколдованные ритмами данной литературной эпохи, даже данного десятилетия. Есть не только словоблоки, есть и метроблоки. Картина общеизвестная. Как вырваться из этого колдовского плена? Никакие советы не помогут, кроме разве плодотворного разъяснения, что дело обстоит именно так. Умение слушать ритм есть умение врождённое, от Бога данное. Суть в том, чтобы мысль, слово и ритм возникали одновременно. Но не обязательно, чтобы мысль была сногсшибательно новая. «Бывал я рад словам неизречённым», — сказал Рудаки одиннадцать веков назад на языке фарси, сказал с помощью размера, основанного на чередовании долгих и кратких слогов. «Мысль изречённая есть ложь»,  — сказал в прошлом веке Тютчев с помощью русского четырёхстопного ямба, совершенно не похожего на такой же ямб Пушкина : другой ритм! Мандельштам открыл для себя, что  слово не живёт в стихе отдельной жизнью, что оно связано семейными, родственными, дружескими, общественными узами с другими словами, эти узы, существуя, нередко сокрыты от читателей, и поэт обязан их раскрыть и даже пойти на тот риск, что слово будет связно со словом не прямой связью, а с помощью непрямых, не сразу замечаемых, но, бесспорно, физически существующих связей, порой более сильных, чем наглядные прямые. Вот они-то и рождают ритм, сами обязанные своим появлением ритму... Мандельштам говорил: -Размеры ничьи, размеры Божьи, принадлежат всем, а ритм есть только у поэта — принадлежит ему одному... «Возмездие» у Блока не получилось, потому что ритм рабски заимствован у Пушкина...»

Итак, уточняем ценности или отличительные признаки поэзии:

Произведение поэзии обладает цельностью
и скрытым содержанием:


все строки сообща работают на исполнение замысла; стройность композиции и ритмики, к тому же, делает произведение поэзии значительным; содержание произведения поэзии, по мимо явленной темы, сюжета, обязательно должно обладать некой скрытой частью, неким утверждением о жизни или мыслью, превышающей собою все содержание поверхности текста. Значительное произведение поэзии - обладает даже анфиладой таких таинственных частей содержания, сам процесс прохождения анфилады смыслов, как бы непрерывно фонтанирующих, перекрывающих и дополняющих друг друга, обеспечивает ту самую цельность, значительность произведения поэзии и автоматическим образом расширяет сознание читающего, практически по ходу чтения, обогащает восприятие, причём, стремительным и щедрым образом. 
 

Не переводимость на язык прозы:

Второй по порядку, но не по значимости, признак или ценность поэзии — не поддаётся пересказу! То есть, произведение поэзии должно быть обустроено словами таким образом, чтобы читающему невозможно было, даже при большом желании, воспринять текст как вариацию прозы, воспринять произведение как прозу, обладающую формой поэзии, например, как рифмованную прозу, или как прозу записанную отдельными предложениями, сгруппированными в столбики. Даже если поэт выбрал так называемый верлибр, то есть свободное по форме изложение замысленного, предложения этого изложения должны оставаться (по духу, по наличию в них мелодии, богатства ритмов и звукосмыслов) — строчками поэзии! То есть, даже обладая формой прозы, произведение поэзии ни в коем случае не должно принадлежать прозе или переводится на язык прозы.

То есть, в произведении поэзии может не быть, например, рифмовки окончаний, размерности, но всенепременно должны присутствовать : звуковые или ритмические волны, сжатый до максимума и одновременно с этим несоизмеримо с прозой возросшая в ёмкости анфилада смыслов, словесный орнамент — самодостаточная словесная симфония, значительно превосходящая прозу, если даже не в образности и изобразительности, то уж точно в весомости и музыкальности, когда предложения-строки собраны не просто в абзац, в записанный отрезок главы некоего большого повествования, когда предложения-строки разместились не просто «вместе, одно за другим», но собраны воедино, или как будто бы мобилизованы для решения замкнутой задачи на коротке, и вышколены дирижёром до уровня сплочённого коллектива оркестра, исполняющего полноценную вещь, у которой недаром есть имя, название, а главное угадывается созданная поэтом способность автономного существования.


Иначе говоря,
произведение поэзии может иметь форму прозы, но не должно быть «прозаическим», в нём должна угадываться поэтическая речь, со всею её наколдованностью ритмов, сжатой ёмкостью смыслов, как бы сокращающей текст романа до полстранички, без потери значительности. Итак, произведение поэзии, даже в форме прозы, должно быть не рассказом о том, как дело было, не прозой в рифму, а ритмо-содержащим, звукосмыслы включающим, ёмким, именным самодостаточным детищем поэтического языка и образа мысли, который невозможно, без потери качества, перевести на язык прозы.

Например:

возьмём моё произведение, не имеющее привычной для поэзии рифмовки, но тем не менее, принадлежащее поэзии, называется: «Огромное мгновение».

В этом произведении поэзия присутствует не в столбиках строк, не в разделении сплошного текста на отрезки в виде столбиков, но прежде всего в том, что поэтом создано пространство для разбега ритмических волн, интонаций. Кроме того, произведение, которое, казалось бы, состоит из соседствующих друг с другом «прозаических» предложений, — не является простой чередой действий, телодвижений, событий о том «как дело было» и на язык прозы его перевести, без потери качества, то есть без потери притягательной силы очарования, заворожённости текстом, невозможно. Это не отрезок романа или повести, или даже рассказа. Это роман или повесть, или рассказ, сжатые до нескольких предложений, до автономной, самостоятельной (от и до) команды слов, словосочетаний, звукосмыслов, которые не просто резко сокращены в количестве, но насыщены ёмкостью значений и анфиладой ритмов, смыслов. Явленная сплочённая самодостаточная поэтичность относит это произведение, пусть и не использующее традиционную форму поэзии, к принадлежащим именно поэзии, а не прозе.

 

Необыкновенная по силе воздействия музыка стиха: 

произведение поэзии, особенно претендующее или уже ставшее  "произведением Искусства", непременно  обладает оригинальным ритмом, а то и  уместной по отношению к замыслу  целой чередой ритмов, а так же слиянием звука и смысла. Звукосмыслы несомые ритмом составляют, по глубине и по степени воздействия, чуть ли не главное содержание, своего рода потайной вход  в понимание поэтической речи, в  особое состояние проникновенности в суть или в причину создания произведения, безусловно, это значимо исключительно для искушённых или имущих в поэзии читателей, умеющих провозглашать Слово поэзии; имеющих определённый опыт вслушивания в звукоряд, в  интонационные нюансы. Читатель-ценитель поэзии ищет и находит, полностью или отчасти, созданную поэтом звукопись. Может воспользоваться для хранения в сокровищнице своего сознания либо различными вариантами звучания содержания, либо выбрать какой-то один, собственный, пусть и не совпадающий с предложенным поэтом, но непременно инициирующий в сознании читающего, в частности, важнейший в деле поэзии эффект заворожённости, зачарованности сказанным.

Например:


Осип Мандельштам


Я буду метаться по табору улицы тёмной
За веткой черёмухи в чёрной рессорной карете,
За капором снега, за вечным, за мельничным шумом…

Я только запомнил каштановых прядей осечки,
Придымленных горечью, нет — с муравьиной кислинкой,
От них на губах остаётся янтарная сухость.

В такие минуты и воздух мне кажется карим,
И кольца зрачков одеваются выпушкой светлой,
И то, что я знаю о яблочной, розовой коже…

Но всё же скрипели извозчичьих санок полозья,
B плетёнку рогожи глядели колючие звёзды,
И били вразрядку копыта по клавишам мёрзлым.


 

Марина Цветаева

Дон

1

Белая гвардия, путь твой высок:
Черному дулу -- грудь и висок.

Божье да белое твое дело:
Белое тело твое -- в песок.

Не лебедей это в небе стая:
Белогвардейская рать святая
Белым видением тает, тает...

Старого мира -- последний сон:
Молодость -- Доблесть -- Вандея -- Дон.


Борис Пастернак

Мой друг, мой нежный, о, точь-в-точь, как ночью, в перелете с Бергена на полюс,
Валящим снегом с ног гагар сносимый жаркий пух,
Клянусь, о нежный мой, клянусь, я не неволюсь,
Когда я говорю тебе — забудь, усни, мой друг.

Когда, как труп затертого до самых труб норвежца,
В виденьи зим, не движущих заиндевелых мачт,
Ношусь в сполохах глаз твоих шутливым — спи, утешься,
До свадьбы заживет, мой друг, угомонись, не плачь.

Когда, совсем как север вне последних поселений,
Украдкой от арктических и неусыпных льдин,
Полночным куполом полощущий глаза слепых тюленей,
Я говорю — не три их, спи, забудь: все вздор один.

 








Николай Гумилёв


Мои читатели

Старый бродяга в Аддис-Абебе,

Покоривший многие племена,
Прислал ко мне черного копьеносца
С приветом, составленным из моих стихов.
Лейтенант, водивший канонерки
Под огнем неприятельских батарей,
Целую ночь над южным морем
Читал мне на память мои стихи.

Человек, среди толпы народа
Застреливший императорского посла,
Подошел пожать мне руку,
Поблагодарить за мои стихи.
Много их, сильных, злых и веселых,
Убивавших слонов и людей,
Умиравших от жажды в пустыне,
Замерзавших на кромке вечного льда,

Верных нашей планете,
Сильной, веселой и злой,
Возят мои книги в седельной сумке,
Читают их в пальмовой роще,
Забывают на тонущем корабле.

Я не оскорбляю их неврастенией,
Не унижаю душевною теплотой,
Не надоедаю многозначительными намеками
На содержимое выеденного яйца,
Но когда вокруг свищут пули,
Когда волны ломают борта,
Я учу их, как не бояться,
Не бояться и делать, что надо.



Вадим Шарыгин

Отрывок из цикла Наш сад


4.

Когда-нибудь в окне не загорится —
В твоём, там, в том иль в этом, в нашем —
Погаснет навсегда и кто-нибудь другой,
Чужой, далёкий — ток согнёт дугой
В давнишней лампе запылённой,
И брызнет запоздалый свет, и клёна
Лист дёрнется, так мы вдогонку машем...
Когда-нибудь в окне — другие лица.

А нынче свет ещё проистекает прочь,
Ещё сжигает сумерки помалу...
Тень долгая, как взгляд вослед каналу.
Твердеет тишина и рдеет ночь...

Теряясь в недрах летней темени,
Проигрывая ей иль уступая,  —
Одноэтажный свет... А с теми ли —
Ты мыслями живёшь, душа скупая?

Когда-нибудь наш дом, погасшей жизнью полон,
Ослепшими от пыли стёклами окон
Встречая свет зари в саду надсадно полом,
Ветшая, будет ждать и вспоминать, о ком?

О сгинувших в объятьях тьмы кромешной —
Бездомный вспомнит дом, один...
Взблеск звёзд в безветрии гардин...
Мечты, состарившись, сбылись? Конешно.





 











 

 

 

Марина Цветаева


Над синевою подмосковных рощ

Накрапывает колокольный дождь.

Бредут слепцы калужскою дорогой, —

Калужской — песенной — прекрасной, и она
Смывает и смывает имена

Смиренных странников, во тьме поющих Бога.


И думаю: когда — нибудь и я,
Устав от вас, враги, от вас, друзья,

И от уступчивости речи русской, —


Одену крест серебряный на грудь,

Перекрещусь, и тихо тронусь в путь

По старой по дороге по калужской.


Вадим Шарыгин

Есть в великих стихах...

Есть в великих стихах — 
Тишины немота,
Как ладонью с ресницы
Снежинка снята...

На мгновение лишь
И растаяла, нет.
Зычным хором молчишь
В дальнем слове поэт.

И ведёшь, и уводишь,
Водою журча,
Уползаешь, как еж,
Поворотом ключа

Отворяешь стеснённую сводами
Дверь...
Там зияют миры.

На мгновенье, поверь,
Все великие в жизни стихи,
На чуть-чуть!

Есть слова «от сохи»,
Есть надежда вернуть

Твою душу
В затерянный хор
Немоты...

Тихо тонет река — 
На краю темноты.

---------------------------------------------------------------------------------------------------------

Попробуйте угадать авторские ритмы, найти свои ритмы к этим стихотворениям, создайте интонационные акценты, провозгласите тексты, оживите голосом смыслы этих или других, вам известных, вами любимых стихотворений поэтов, пишущих поэзию, а не плохие или хорошие стишки.  Пусть звукопись откроет для вас особое или сверхсодержание произведений поэзии!


 

стих Бориса Пастернака читает Вадим Шарыгин
00:00 / 01:25
Наш сад. Отрывок из цикла. Авторское чтение. Вариант 1Вадим Шарыгин
00:00 / 01:48
Наш сад. Отрывок из цикла. Авторское чтение. Вариант 2Вадим Шарыгин
00:00 / 01:41
Наш сад. Отрывок из цикла._Вадим. Авторское чтение. Вариант 3Вадим Шарыгин
00:00 / 02:01

Отрицательная способность  : важнейший и сложнейший признак поэзии!

Итак, в плохих стишках - как правило - имеет место переполненность несуразностью, бессмыслицей, безвкусицей, когда "тень на плетень", когда "в огороде бузина, а в Киеве дядька". В хороших стишках - напротив, имеет место определённость, там всё фотографически ясно, зачастую, вполне даже образно, там всё так как задумано поэтом-прорабом словесности, который реализует в слове свой "прямоугольно-бетонный" повод к строительству стихотворения, реализует так добросовестно и практично, что воображению нечего нечем заняться в изграждённых застройщиками реальности "объектах поэтической недвижимости".  Хорошие стишки потому и "хороши", что при любом количестве строк-этажей, по сути, представляют собой один и тот же "этаж", поставленный один на другой в количественном смысле, и поэтому легко усваиваемый неимущими в поэзии любителями поэзии. 

В
подлинной или талантливой, или в большой поэзии - помимо кондовой ясности хороших стишков - есть неопределённость, то есть имеет место смутное пространство недосказанности, присутствует, созданная поэтом, возможность для отлучения, для отучения сознания обыкновенного в дерзновениях человека от плоского или одноэтажного ожидания и представления себе мироздания. Произведения поэзии устроены и обустроены таким образом, чтобы создавать прецедент бесконечности в сознании человека. 


Целью Искусства поэзии, как и целью всего Искусства, является создание нового человека - человека, перешедшего от "плоской или телесной души (или сознания)" к сознанию как бы со стороны мира, к сознанию автономно-существующему, к сознанию, как самосоздающему источнику вечности.  Именно для достижения этой стратегической цели произведения поэзии представляют собою не просто словесные блоки, уложенные один на другой для проведения уютного высоконравственного культурного досуга в рамках жизни в общеизвестном мире, со всеми его "верхушками и поддонами", но в мире, "где не пляшет над правдой смерть"; в мире, где не предлагают судьбу на выбор, по типу: "гильотина, виселица или топор"; в мире, который создают, а не просто проживают по типу: "Бог терпел и нам велел"!

Произведения поэзии создают условия для обретения читателями способности погружать себя, для начала хотя бы эпизодически, в мир, каков он есть на самом деле - в обусловленную возможностями сознания данность, или в непрерывно видоизменяющуюся достоверность, возникающую и исчезающую в объёмах, прямо пропорциональных возможностям восприятия.

По сути, весь инструментарий поэзии работает на создание в человеке такой способности. Однако, оригинальность : слога, образа, метафоры, эпитета, поэтики в целом, ракурса раскрытия темы, самой темы и т.д. всё это не просто "новинки производства", но особые "композитные материалы словесности", как результат таланта поэта создающего словесную ткань благодаря, во-первых, собственному перманентному пребыванию в ином мироздании (будучи, в прямом смысле, не от мира сего), а во-вторых, как результат обладания гражданином поэзии - особыми технологиями обращения со словесной тканью. Необычайная гибкость присутствующего в произведениях поэзии, закалённого особым образом "словесного булата", создаёт уникальную "ясность неопределённости", чем-то схожую с известным эффектом сфумато*, который присутствует в картинах Леонардо да Винчи. 

*Сфума́то (итал. sfumato затушёванный; букв. исчезающий, рассеивающийся, как дым) — в живописи смягчение очертаний фигур и предметов, которое позволяет передать окутывающий их воздух.

У словесной ткани тоже есть "окутывающий воздух", исчезающий на глазах след на песке вдоль кромки моря, рассеивающийся, как дым смысл, в котором исчезает правда и возникает правдоподобие, в котором сама словесная ткань есть содержание, в котором не то что отсутствует содержание как таковое, но присутствует содержание "ни о чём", и  именно оно, порою, главенствует и превосходит по степени очарования, заворожённости все "душевные откровения Мценского уезда" или всю постройку с отделкой в стиле "мораль той басни такова", которая так, казалось бы, удачно отделяет  "кудышные" стишки от стишков никудышных. 
 

Рассмотрим несколько примеров-отрывков, в которых строфы и строки обладают "отрицательной способностью":

Вадим Шарыгин

"Я покинул свою достоверность..."


....Истекающим сердцем светить, будто Данко!
И девический смех под созвездием Девы,
И всплеснувшая юбкою в танце цыганка,

И латунная тусклость часов на ладони:
На круги своя — время стареет помалу;
И бормочет строку за строкой, и долдонит
Барабанные дроби, наполнив пиалу,

Дождь Брабанта... То горче, то громче, то тише,
Говори, говорливым ручьям уподобясь,
Там озвученной древностью пышит Татищев,
Там означен Мариной в поэме автобус.

Там марина: с марлином, с мечтою и мачтой,
На которой приспущен, как флаг в день печали,
Белый парус... Поздравь, со строкой не начатой,
На которой бы в бронзе и в бозе почили —

Окаянные страхи! ..."



Осип Мандельштам
"Когда городская выходит на стогны луна.."


***
Когда городская выходит на стогны луна,
И медленно ей озаряется город дремучий,
И ночь нарастает, унынья и меди полна,
И грубому времени воск уступает певучий,

И плачет кукушка на каменной башне своей,
И бледная жница, сходящая в мир бездыханный,
Тихонько шевелит огромные спины теней,
И желтой соломой бросает на пол деревянный...





ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ

В представленных строфах стихотворения "Я покинул свою достоверность" вы не найдёте той "ясности" изложения, к которой привыкли с поэзией не знакомые люди и неимущие в поэзии непоэты и читатели понаслышке. 

Эти строки не переводятся на язык прозы, на язык "предельной ясности". Здесь одно явление, или поэтическое известие, поэтическая деталь появляются из другого, как бы  на глазах читающего, превращаются, видоизменяясь, но при этом, всё-таки продолжают оставаться цельным взаимоувязанным текстом, тканью поэтической речи. Строки получают голос, голос создаёт сверхсмысл, льётся музыка смыслов на мельницу вашего восприятия! Строки готовы подчиниться ритму, но его должен создать сам читатель. Строчки просят провозглашения вслух... Строки рождают не столько образы, сколько настроение для максимально впечатлительного восприятия образов. Строки не ясны, обладают манящей неопределённостью, но определённо  понятны всем доверившимся поэзии путешественникам в иное состояние сознания.

"Певучий воск" моего восприятия, медленно втягивая сознание в глубокую вращающуюся с расширением воронку текста, не просит у поэта "ясности" относительно, возникающих как бы из ниоткуда, плачущей кукушки, каменной башни, бледной жницы, спиц теней, соломы...

Я с наслаждением остаюсь в неведении и в неопределённости, в незавершённости словесности этого стихотворения, этой лунной ночи, лунной сонаты Мандельштама. Я угадываю и подхватываю тональность происходящего, остаюсь навсегда, до последнего удара сердца - познавшим великое равновесие мироздания, на весах коего уравновешены - всё и ничего, видимое и представляемое, "что" и "что-то"! 

опрос для участников "школы поэзии"

Причины упадка современной поэзии:
Разница между поэзией и хорошими стишками:
Поэзия Вадима Шарыгина:

Спасибо за участие в опросе!

Итак, усвоив главные ценности или признаки поэзии,
можно надеяться на обретение восприятия поэзии,
на уровне достойном её самой.


«Качество поэзии определяется быстротой и решимостью, с которой она внедряет свои исполнительские замыслы-приказы в безорудийную, словарную, чисто количественную природу словообразования. Надо перебежать через всю ширину реки, загроможденной подвижными и разноустремленными китайскими джонками, — так создается смысл поэтической речи. Его, как маршрут, нельзя восстановить при помощи опроса лодочников: они не расскажут, как и почему мы перепрыгивали с джонки на джонку». Разговор о Данте. Осип Мандельштам.

Восприятие поэтической речи:

1. Это процесс — пополнения сокровищницы читательского опыта общения с поэзией

2. Но прежде всего, во главе угла — это включение индикатора мгновенного отбора — определения: что перед тобою: поэзия или хорошие (плохие) стишки?

3. Если хороший или плохой стишок, то сразу в мысленную мусорную корзину его, не тратить на него никакого «восприятия»*

*Помнить, что всегда, а в наше время упадка искусства, и искусства поэзии, особенно: из 100 процентов написанного — 99,999 процента — это лишь хорошие или плохие стишки. В каждой сотне пишущих — нет даже одного поэта, из каждой тысячи — возможно, найдётся один. То есть, очень важно помнить что среди творчеств нашей современности — встретить поэзию или творчество поэта — это почти как выиграть миллион в лотерею. ПОЧТИ НЕВОЗМОЖНО.


4. Если поэзия — быть в готовности к читательскому труду, а именно:

- провозглашать текст, читать вслух, а не просто глазами поводить по строчкам

- прочитывание сопровождать подбором интонации, улавливанием ритма, выстраиванием звуковых и смысловых акцентов;

- перечитывать, снова и снова, сразу после, и спустя некоторое время, срастаться, сживаться, сродниться с текстом, воспринимать его, как свой собственный монолог;

- не читать, «чтобы мгновенно всё понять», не надеяться на «содержание из слов только состоящее», находить звукосмыслы, почувствовать "скоропись духа", прочувствовать ритм, почувствовать содержание через ритм произведения;

- воспринимать текст не по-строчно, не по-строфно, но целиком: от названия, от эпиграфа до последнего слога, звука. Не «переводить» текст поэзии на язык прозы, не делать из себя читателя прозы, то есть не пытаться сходу или последовательно ПОНЯТЬ написанное с точки зрения опоры на логику или буквальные значения слов;

- нужно обладать таким свойством души или сознания, как способность к заворожённости, зачарованности — когда «в беспамятстве ночная песнь поётся».


5. Относиться к восприятию поэзии — как к возможности прикосновения к сокровенному, за которым кроется новый уровень сознания — сознания на пути выхода из человеческой жизни, из плотской (плоской) души, из мира поверхностей, определённостей, из мира «от и до» - в мир самосоздающийся, видоизменяющийся, виднеющийся, где всё является — правдоподобным, но всё правдоподобие имеет под собою надёжное, уместное основание.



 

Урок 2

Ключевые отличия поэзии от хороших стишков

Поскольку сегодня поэзию «любят» во основном те, кто сам пописывает стишки, почитывает стишки ныне здравствующих и уже почивших братьев по разуму, - стишки активно, тотально и фатально подменили собою поэзию. Стишки (хорошие и плохие), то есть сварганенные более складно или менее складно, пишут люди, пожизненно не обладающие божественным даром слова, но способные чисто механически использовать форму и инструментарий поэзии. Какую часть современного пространства под традиционным названием «поэзия» занимают стишки? Ответ краток и прост: стишки оккупируют всё пространство поэзии. Стишки и есть сегодняшняя, современная «поэзия», которую с полным основанием надо брать в кавычки. Стишки заполонили ПОЧТИ всё пространство. Это «почти» настолько мало' и находится в таком задвинутом в угол, полуподпольном положении, что не оказывает никакого влияния на соотношение сил, на состояние упадка и полной деградации всех действующих и потенциальных участников «любви к поэзии»!

Мы с вами, мои в веках современники, просто обязаны уточнять, углублять ответ на вопрос: «что есть такое — поэзия?». У меня, например, в качестве расширения взгляда на поэзию есть личное разделение её на две принципиально отличных друг от друга категории: поэзия
«земная» и поэзия «небесная». Я много рассуждаю об этом, в т.ч. показываю различие на конкретных примерах, в эссе «Открытое письмо к современникам». Полюбить, усвоить, освоить, понять «земную» поэзию — не стоит большого труда и утончённого восприятия. «Земная» - сходу понятна, берёт за душу, односложна в смыслах, не отягощена нюансами, добротна в исполнении и совпадает с чаяниями «земных» или обыкновенно-хороших людей, коих, собственно, на Земле достаточное большинство для того, чтобы жизнь культурного досуга декларировала прогресс, а жизнь, как таковая, жизнь человеческая деградировала всё с большей скоростью, и чтобы душа барахталась на плоскости мироздания, всё время возвращаясь в один и тот же «лучший из миров». «Небесная» - гораздо сложнее для восприятия, требует особого жизненного пути — некоего дерзновения по отношению ко всем сопутствующим выживанию человека атрибутам культуры. Она создана для «земных небожителей», для тех людей, чьи души или сознания уже не принадлежит человеческому выживанию любой ценой и счастью на чужом горе. «Небесная» расширяет сознание человека, но для прикоснувшегося к ней мимоходом, между прочим — такое «расширение» на деле означает сужение - сужение круга «друзей», круга общения, круга единомышленников, попутчиков. «Небесная поэзия» - это падение в высоту неба. «Небесная» не подчинена привычной логике, не просто многосложна в понимании, но меняет само понятие «понимания», предлагая как бы дополнительную достоверность в виде смутного ощущения, наития, неуверенности, неопределённости, относительности. «Небесная» вся на нюансах, это высшая математика поэтической речи, это алгебра иносказания, это высшая форма языка, такого языка, на котором не говорят, не мыслят, не живут, а если и говорят, то боги, а если и мыслят, то во снах, а если и живут, то не данную свыше жизнь, а самосоздающуюся ежемгновенно. Это язык небожителей. Язык «небесной» поэзии— не исковерканный, не «заумный», но представляет собою ту самую пастернаковскую «скоропись духа», обладающую магической, воистину волшебной притягательной силой для каждого человека, решившегося идти за горизонт «земной» поэзии.

Я лично пытаюсь продолжать «небесную» поэзию. У меня, на сегодняшний день, практически нет ни одного настоящего читателя. Мои перспективы — забвение в диапазоне от широких масс до узких специалистов, поругание прижизненное. Мои награды за самоотверженный труд поэта — в лучшем случае — молчание, в худшем — замалчивание. Мои действующие читатели — это любители «земной» поэзии, которые позволяют себе, время от времени, обращать внимание на «какую-то там поэзию небесную». Мои действующие читатели — бездействующие граждане поэзии, готовые поддержать традицию «посмертного» отношения к «прижизненной гибели» лучших поэтов своего времени.

«Небесная» поэзия — это всё-таки не высшая форма «земной» поэзии, не модернизированная «земная», не «вторая» сторона одной медали, не «обратная сторона Луны», но билет в один конец, для того, у кого «в огне брода нет», это сама поэзия, как высшее отношение к сотворению Языка, как инструмент, с помощью коего «душа в теле» получает возможность и способность, и право на автономное существование.

Разбираться в поэзии, по сути, означает умение и желание отказаться от «земной» поэзии в пользу «небесной», отказаться от хороших стишков «земной» поэзии не усилием воли, но благодаря способности к заворожённости, к зачарованности, к постижению мира со стороны мира, а не самого себя.


NB!   РАЗБИРАТЬСЯ В ПОЭЗИИ  - ЭТО ЗНАЧИТ, РАЗВИВАТЬСЯ, то есть, РАЗВИВАТЬ В СЕБЕ потребность концентрировать  читательское внимание, как можно чаще пребывая и глубже погружаясь ИМЕННО В ТЕ ПРОИЗВЕДЕНИЯ, В КОТОРЫХ МАКСИМАЛЬНА КОНЦЕНТРАЦИЯ ЦЕННОСТЕЙ ПОЭЗИИ , а это, в свою очередь, будет означать концентрацию читательского внимание на творчестве только тех поэтов, У КОТОРЫХ МАКСИМАЛЬНО БОЛЬШОЕ КОЛИЧЕСТВО ПРОИЗВЕДЕНИЙ, ПРИСУЩИХ НЕБЕСНОЙ ПОЭЗИИ.

Процесс творческого роста ЧИТАТЕЛЯ - от читателя понаслышке до ценителя и знатока поэзии - похож на движение по спирали или перемещение по орбитам некой воронки. Чем сильнее у любителя поэзии будет потребность и традиция в произведениях с максимальным количеством явленных ценностей, тем у'же будет круг произведений "любимых поэтов", тем чаще будут становиться не интересными, скучными, местечковыми все даже самые ладные и складные тексты, в которых доминирует либо только прущее наружу содержание, либо красуется форма изложения, либо присутствуют, максимум, один-два признака поэзии, не более того. Такие произведения зарождающийся, новоявленный гражданин поэзии, прочитав единожды, будет всё чаще откладывать в сторону, чтобы больше не отвлекаться на них, как бы ни манили они его своей сходу понятностью, простотою, ладностью и складностью. Удачная отдельно взятая строка, строфа или какой-то одиночный взбадривающий воображение образ, метафора, или, например, богатая ритмика, но при бедной лексике, достигнутая текстом цель содержания, раскрытая тема, опять-таки, например, при односложных, почти частушечных ритмах и безголосой звучности и т.д, и т.п.

И только там, где, вдруг,
НЕ ВДРУГ, А БЛАГОДАРЯ РАЗВИТОМУ ЗНАНИЮ И ВОСПРИЯТИЮ, обнаружится : 

-непереводимость на язык прозы, непринадлежность "рифмованной прозе";
-богатый язык: необыкновенные,  волшебные слова - в сочетаниях, а не в виде потока сознания или словесного поноса;
-оригинальность во всём: в языке, образах, в теме, в ракурсе её раскрытия, то есть, явленность поэтического взгляда на вещи;
-анфилада содержаний, подразумевающая глубину, зарождение всё новых и новых смыслов
-неопределённость темы, как бы беспамятность строк и строф и всего текста;
- сложно-подчинённая ритмика, помогающая лексике, и обладающая самостоятельным смыслом или содержанием
-выстраданность темы, глубокая проработка поэтом темы
-наличие в тексте так называемых поэтических деталей, способных самое "небесное" в замысле передать посредством вполне земных аналогий, ассоциаций


ИМЕННО В ТАКИХ ПРОИЗВЕДЕНИЯХ, В ТАКИХ ТВОРЧЕСТВАХ - ОСТАЁТСЯ СЕРДЦЕ И ВНИМАНИЕ ЧИТАТЕЛЯ-ГРАЖДАНИНА ПОЭЗИИ-ПУТЕШЕСТВЕННИКА ПО ВНУТРЕННЕМУ МИРУ ИЛИ СОЗНАНИЮ, ДЕРЗНОВЕННО ВЫХОДЯЩЕМУ ЗА ПРЕДЕЛЫ ВСЕХ земных озабоченностей всех приземлённых стихов В СФЕРЫ, НЕПОДВЛАСТНЫЕ ЧЕЛОВЕЧЕСКОМУ ВЫЖИВАНИЮ ЛЮБОЙ ЦЕНОЙ ИЛИ ПЛОТСКОЙ-ПЛОСКОЙ ДУШЕ ВРЕМЕННОГО ЧЕЛОВЕКА.




 

Эстетика превыше этики?
 

Эстетика строк, или красота языка, 
                                         при всём уважении к этике строк, или замыслу, морали, теме произведения,
                                                                                                                      является главным делом поэзии —
является самой поэзией!

 

Для меня лично, мысль о первостепенной ценности в искусстве поэзии именно — богатства языка, мысль о необходимости присутствия в поэзии в высшей степени оригинально-обустроенных словесных конструкций — в коих явлена, при всём новаторстве в купе с отзвуком лучших традиций — её Величество Гармония, или эстетика, стильность, то есть красота языка, обрамлённая чувством меры, уместности, явлена высшая эстетика, при которой реализуется проистекание свободных, но и «дисциплинированных» слов — так вот, мысль о первостепенной важности такой эстетики в поэзии и её главенстве над этикой, а значит, над содержанием, над, пусть даже очень важной для поэта темой или поводом написания произведения, — пришла ко мне в момент прочтения ответов Иосифа Бродского на вопросы Гжегоша Мусяла (журнал «NaGlos») в 1990 году.

Бродский, отвечая на вопрос о распаде культуры, говорит: «... если говорить о культуре, то за последние двадцать-тридцать лет в литературе не появилось почти ничего качественно нового. При том, что население земного шара за те же двадцать лет увеличилось вдвое, и в результате приходящие в этот мир новые поколения ищут ответа в произведениях, с их точки зрения, устаревших. Сами эти поколения не породили ничего качественно нового. А значит, они живут за счёт старой культуры, за счёт созданных ею связей. И конечно, отсюда — либо жажда чего-то иного, либо отрицание культуры как таковой... Придерживаться старых ценностей. Это весьма похвально и для интеллектуалов часто оборачивается благом, да и для общества культура служит своего рода клеем — только я не думаю, что этот клей столь уж надёжен... Проблема заключается в том, что в конечном итоге всё упирается в этику, а этика сама по себе не способствует единству общества. Для этого нужно что-то помимо неё, и, думаю, этика часто отдаёт фальшью. Нет ничего проще, чем делать вид, что тобой движут исключительно высокие принципы. По-моему, чтобы сделать общество действительно жизнеспособным, надо предложить ему эстетику, ибо эстетика противится подделке. Иначе говоря, прежде всего человек должен стать эстетическим существом. В моём понимании, эстетика — мать этики...».

Поэзия или поэтическая речь и поэтическое восприятие мира — это прежде всего качественная или полноценная, или наполненная гармонией — эстетика — выраженная посредством дух захватывающей словесности как таковой, необыкновенной во всём — в словах, в их сочетаниях и несочетаниях, в образах, во всём строе речи, воистину способном на чудеса, то есть способном как бы предложить исчезновение личности или точки зрения каждому читающему текст поэзии, когда, вдруг, читающий исчезает в момент прочтения, поглощённый или растворившейся в мире, становится всем сразу и одновременно, вместо того кем был ещё миг назад до начала звучания или исполнения в нём Слова поэзии, на задний план уходит прежнее временное существо с компактной, ограниченной или телесной душой, которая всю жизнь на побегушках у царствующей плоти тела и сознания!

Эстетика в поэзии — это когда создаётся так называемое торжище слов, однако не «селевый поток сознания»; создаётся свободное, но разумное сообщество слов, обладающих внутренней ёмкостью, силою воздействию, источником для торжества воображения, но без расхлябанности, с фантазией, но без фантастики — создаётся иносказание, поражающие воображение за счёт явленной читателю красоты без красивостей и «красителей», создаётся несказанное, но не «сказанутость». Создаётся богатая на словесность речь, но с чувством стиля и меры в этом «богатстве».

Иначе говоря, поэзия создаёт эстетику языка, как высшую инструкцию для перехода сознания от «плотской или плоской души» к самосоздающейся всеобщности мироздания. Богатая речь, конечно, не есть «тронная» или «светская» речь, но, включая в себя все уровни говорения, никогда не бравирует такой простотой, которая, как известно, хуже воровства, никогда не подчиняет себя «уличному восприятию», никогда не пичкает читателя «современным уровнем упрощёнки» или деградации слова и мысли, не злоупотребляет «краткостью — сестрой таланта», не снижает речь до уровня понимания «сходу» или до уровня повседневного общения. Эстетика поэзии создаёт современника и потомка, а не прислуживает действующему современнику, пусть даже помноженному на миллионы типажей.

Эстетика поэзии
это гармония слова и звука, и не на уровне односложной в мотиве частушки. Эстетика - выходит на первый план в тех произведениях  поэтов, в коих создана возможность для читателей, вместо необходимости бдительного и усердного отслеживания движения строк к замысленному поэтом финалу а-ля "мораль той басни такова", насладиться, так сказать, богатством неподчинённости языка поэзии любому содержанию и теме, или погрузиться в атмосферу собственного отсутствия, в богатое убранство "каюты" и в уникальные морские пейзажи, открывающиеся с высоты палубы океанского лайнера".

Читающий, в произведении с подлинной эстетикой, затаив дыхание наращивает знания о самом себе и мироздании.

 

Разберём сказанное на примерах:

Арсений Тарковский

 

Как зрение - сетчатке, голос - горлу,

Число - рассудку, ранний трепет - сердцу,

Я клятву дал вернуть мое искусство

Его животворящему началу.
 

Я гнул его, как лук, я тетивой

Душил его - и клятвой пренебрег.
 

Не я словарь по слову составлял,

А он меня творил из красной глины;

Не я пять чувств, как пятерню Фома,

Вложил в зияющую рану мира.

А рана мира облегла меня;

И жизнь жива помимо нашей воли.
 

Зачем учил я посох прямизне,

Лук - кривизне и птицу - птичьей роще?

Две кисти рук, вы на одной струне,

О явь и речь, зрачки расширьте мне,

И причастите вашей царской мощи,
 

И дайте мне остаться в стороне

Свидетелем свободного полета,

Воздвигнутого чудом корабля.

О два крыла, две лопасти оплота,

Надежного как воздух и земля!

-------------------------------------------------------------------------

Это стихотворение - прекрасно своею преданностью содержанию, своим напором, своей решимостью по отношении и своеобразием художественных, изобразительных средств. Образность на высоте. При этом, образность, целиком и полностью подчинена замыслу, работает на него, зависит от него. Удалось ли автору стихотворения, именно в данном случае, "остаться в стороне свидетелем свободного полёта, воздвигнутого чудом корабля"? Возможно, поэт в данном случае всё же больше похож на "активного участника" полёта, чем на "стороннего свидетеля". Поэт ещё только умоляет "явь и речь" как бы о допуске к постройке "воздвигнутого ЧУДОМ корабля". "Животворящее начало искусства" названо, произнесено поэтом, выделено как нечто крайне важное и нужное для поэзии. Перед нами, читателями, чудо названо, именовано, но насколько явлено, насколько допущено к написанию строк этого стихотворения? Можно указать на то, что сама выбранная тема и форма диалога с собой на виду у всех, уже сами по себе составляют эстетику произведения, однако, на мой взгляд, этика доминирует, подавляет своею "царственной мощью" и ставит здесь эстетику на место, видит её в качестве вспомогательной силы.

И всё же, вопрос: есть ли в этом стихотворении "полёт воздвигнутого чудом корабля"? Образы, как будто качественные протезы изготовленные  по индивидуальному заказу, заказчик, в данном случае, этика или моральная подоплёка. Притягательная сила стихотворения что называется налицо. Но если все стихи, вся поэзия будет притягательна для людей исключительно своей художественно сказанными намерениями сотворить чудо, то я, например, из активного участника перейду в разряд "разочаровавшегося в ней наблюдателя со стороны". Да, скажем, Марина Цветаева нашла прекрасный эпитет для слова "искусство" - "искусство при свете совести". Но вряд ли "свет совести" должен слепить и светить в лицо читающего на манер прожектора... А вы как думаете?

 

Разберём сказанное на примерах:

Вадим Шарыгин

В голос, о поэзии!


Из горла памяти, из звуконосных недр гортани
Вздымаю в лица обомлевших и глухих —
Слова, поверх молитв, стотысячными ртами
Тысячелетия сомкнувший в точку стих,

Овеет марши лестниц встречным маршем,
Давая знати чеховской глазами знать что ко всему готов:
Как бы в разбеге рук, когда с перрона машем,
Роняя ноты слёз на партитуры городов!

Поющих строк раскаты огневые.
Р а с х о х о т а л с я  плачем реквием строки.
Порывы голоса: Живые где, где не единым хлебом жившие живые?!
Спит тишина. И осень жизни в мутном зеркале Оки...

Пусть миллионам невдомёк, но тысячи, но вы-то,
Читающие голос окровавленный, куда живёте вы!

… И вихрь дум, и молодых снежинок свадебная свита,
И каменную стать в ногах особняков творят покинутые львы...

И с упоением смолкает, неумолчный на высотах,
Взволнованный непобедимостью поэзии сгорающих сквозь снег огней,
Великосветским ритмом обрамлённый голос — всё-то
И дело — в том, как дивно канут окна в снежной мгле,
и станут ближе к сердцу, и видней...

------------------------------------------------------------------------


Значение или сильная сторона этого стихотворения - в его решительном "схождении с дистанции пробега по маршруту : "Мораль-Текст-Читатель" и погружении читающих в мир, в котором зарождается этика - в мир эстетики, в мир, в котором "всё-то и дело - в том, как дивно канут окна в снежной мгле", в мир, где звучит голос, "обрамлённый ритмом" . Стихотворение вопиет об утерянной нравственности, обращается к оставшейся "нравственной знати", но, как это не странно, с главным призывом и это не вопрошающий крик "куда живёте вы", это всего-то навсего, "сгорающие сквозь снег огни". Могущие разглядеть их, смогут и жить иначе, жить в "нужную сторону". Во такие дела с этой самой "эстетикой" в поэзии...






 

Авторское чтение. Вадим Шарыгин. В голос, о поэзии!Artist Name
00:00 / 02:41

Поэзия  - создаётся поэтами.

                               
  Хорошие стишки - пишутся людьми, которые, как правило, не знают о том, или не желают
                                                                                знать о том, какою ценою создаётся поэзия, что такое поэзия и чем она
                                                                                отличается от хороших стишков.

                   
    Поэты - это те, кто не просто пописывает стихи
                                             в течение какого-то периода жизни,
                                            но кровью и потом, растраченными нервами,
                                            самоотверженным поиском и фатальным одиночеством
                                             посреди современников расплачиваются
                                           за неуклонно-явленный личный творческий рост :
                                            слова, голоса  и восприятия.

                                                        Сочинители
 хороших стишков - это те, кто пишет содержание своих чувств,
                                                                      более складно или  менее складно, но всегда на одном и том же уровне  языка,                                                                                                             всегда на  уровне "человеческого языка для человеков", без постижения                                                                                                                                   сущности поэзии; это те, кто всё время отдаляет себя от сути поэзии,                                                                                                                                         укореняясь в роли ни писателя, ни читателя,  не имея богом данного дара слова, 
                                                                                          подменяют искусство поэзии, искусной и искусственной прозой в столбик.
                                                 
                           
Поэзия — это одна из дверей в Искусство.
                                                       
 Хорошие стишки — это надписи на этой двери в Искусство
                                                         с общим смыслом текста, типа: «Не ходи туда, тебе и здесь хорошо!».

                             
  Поэзия — это язык звёзд, комет, человечества всех времён и народов; это язык самого мироздания, переведённый поэтами на язык человеческий. Это всего лишь "перевод", но перевод с волшебного!

                                                       
 Хорошие стишки — это язык людей, не знающих язык, звёзд, комет,
   не знающих несказанности сказанного человечеством всех времён и народов; это перевод с  человеческого  на человеческий с элементами художественности.

Поэзия
-
не обязательно лучше хороших стишков в выплеске какого-либо чувства - но непременно глубже и многограннее в языке,  которым чувства высказаны, и обязательно выше в цели высказывания или в магии языка, которая ведёт человека дальше, чем все известные ему чувства, которая превращает плотскую душу или самость человека в безбрежное, необусловленное выживанием сознание.

Поэзия - это всегда капля в море хороших и плохих стишков. Это одна тысячная процента от того, что написано в каждом году, десятилетии, столетии. Это то, что современники знают только по образцам прошлого. И то, что потомки знают по образцам прошлого. Поэзия - это то, что в реальности в настоящем не существует. Почти не существует. "Почти" настолько мало, настолько стремится к нулю,  насколько стремится к бесконечности деградация создателей и любителей хороших стишков. 

Домашнее задание:


Сформулировать ответ на вопрос:  почему предложенные, например,
ниже произведения можно смело отнести к разряду "хороших стишков",
но никак не к поэзии?


Вадим Шарыгин
Цикл "Война народная"

Владимир Набоков
Окно
При луне, когда косую крышу
лижет металлический пожар,
из окна случайного я слышу
сладкий и пронзительный удар
музыки; и чувствую, как холод
счастия мне душу обдаёт:
кем-то ослепительно расколот
лунный мрак; и, медленно, в полёт
собираюсь... вынимаю руки
из карманов... трепещу... лечу...
Но в окне мгновенно гаснут звуки,
и меня спокойно по плечу
хлопает прохожий: "Вы забыли, -
говорит, - летать запрещено..."
И, застыв, в венце из лунной пыли,
я гляжу на смолкшее окно.
6 марта 1924 года

Владимир Набоков


Разбились облака. Алмазы дождевые,

сверкая, капают то тише, то быстрей

с благоухающих, взволнованных ветвей.

Так Богу на ладонь дни катятся людские,

так – отрывается дыханьем бытия

и звучно падает в пределы неземные

песнь каждая моя…

1919




 

Ольга Берггольц

Молитва

Полземли в пожаре и крови,
светлые потушены огни...

Господи, прости, что в эти дни
начала я песню о любви.

Слышу стон людской и детский плач,
но кого-то доброго молю:
там, где смерть, и горе, и зола,
да возникнет песнь моя светла,
потому что я его люблю.

Потому что я его нашла
прежде как солдат, а не жена,
там, где горе было и зола,
там, где властвовала смерть одна.

Может быть, когда-нибудь казнишь
тем, что на земле страшней всего, - 
пусть, я не скрываю - в эти дни
пожалела я любви его.

Матери просили одного - 
чтобы на детей не рухнул кров;
я вымаливала - сверх всего - 
неизвестную его любовь.

Воины просили одного - 
чтоб не дрогнуть в тягостных боях,
я вымаливала - сверх всего -
пусть исполнится любовь моя.

Господи, я не стыжусь - о нет, - 
ни перед людьми, ни пред Тобой,
и готова я держать ответ
за свершённую свою любовь...
1944


 

Урок 3

Поэзия : остановитесь, пока не поздно, а если идёте дальше, то до конца!













Знать признаки или ценности поэзии — это одно, это один уровень, которого можно достичь, а вот быть поэтическим человеком или гражданином поэзии — это другое, это другой уровень, которого не достичь, даже в совершенстве овладев знанием признаков или ценностей поэзии. То есть можно разбираться в поэзии, как картограф, зная расположение пунктов назначения на карте бытия, но при этом, оставаться на месте, смотреть на поэзию со стороны: как она зарождается, как пробивает себе дорогу, как сражается с хорошими людьми среднего уровня требований к себе; можно со знанием дела наблюдать за тем как поэзия погибает на глазах у каждой современности, загнанная в забвение, в условия пребывания наедине со всеми, как подменяется более простым и понятным, более благородным делом — «душевностью на поверхности строк или чувствованием в столбик, с рифмовкой или без неё».

Каждый человек, любящий поэзию, так или иначе, проходит определённый путь постижения, останавливается или совершенствует восприятие, совершенствует своё представление о жизни. У каждого своя скорость постижения, свои трудности и обстоятельства жизни.

До поры, до времени...

Многим из тех, например, кто пописывает и почитывает стишки, которыми перегружена публичность особенно нашей современности, труднее всего постичь суть и тайны преображения, составляющие суть искусства поэзии. Люди со стишками — группа риска — их больше всего и им меньше всего достаётся таинственного очарования удивительной формы сознания под названием поэзия.

Поэзия — удел и одновременно, участь, и вместе с тем, счастье — для избранных, для тех, кто сам себя избрал в состав команды в инобытие с билетом в один конец, с отсутствием гарантии достижения «пункта назначения». Поэзия — для дерзновенных, для непрерывно углубляющих «пропасть восприятия», для тех, кто «не от мира сего», и не для «мира сего».
Поэтому, наверное, к ним не липнут «душевно-земные стишки», и то что для большинства любителей поэзии может считаться вершиной её познания, для граждан поэзии лишь начало пути.


Поэзия — высшая степень озарения, которая даже талантливым поэтам, даётся в виде «узаконенной» не манны небесной, а благодаря каторжному подготовительному труду — настройки на частоту звучания реального, а не человеческого мироздания, своего рода скорописью божественного откровения, звукописью смыслов от лица самой жизни.

Поэзия - это живая, самосоздающаяся языковая среда, отрывок мантры, словесность со стороны богов, содержащая подвижную образность по типу русской матрёшки или анфиладу пространств, обладающую воистину волшебными свойствами вывода сознания из статуса «личного» во всеобъемлющий.

Поэзия — это своеобразная «бесконечность на словах», словами созданная бесконечность, но не бесконечность рождения и умирания, как это водится у абсолютного большинства средних в дерзновениях и откровениях людей, а бесконечность падения в небо или бесконечность познания с переходом на новый уровень жизни — без плотской и плоской души, но с реализованной непричастностью к выживанию любой ценой.

Поэзия требует от каждого читателя многократного прочтения, перечитывания, вчитывания, вслушивания, всматривания и бесконечного доверия поэту, и ещё заочного обращения поэта к самому «сильному» в поэтическом смысле читателю, который может оказаться, пусть даже, «одним из миллиона», но в поэзии «и один в поле воин».

Поэзия — это грандиозно высказанное «прошлое» на языке «несказанного и недоступного будущего». В настоящем времени, или во временном настоящем — поэзия не участвует, отсутствует. Временных людей, то есть людей, живущих как бы на поверхности времени, поэзия не обслуживает, экскурсантам культурного досуга не преподносит на блюдце с голубой каёмкой глубину или бездну смыслов, расположенных, казалось бы, сразу за порогом, казалось бы, распахнутой настежь двери. Словосочетание «современная поэзия», буквально, означает «современная потомкам поэзия», поскольку, в абсолютном большинстве случаев сокровенная сторона или сокровища поэзии видны с высоты века, звёзд, комет, с высоты духа, превозмогающего любую «душевность фрагмента».

Мне хотелось бы, чтобы все участники этой «Школы поэзии», завсегдатаи или одноразовые посетители, отдавали себе отчёт в невозможности даже мало-мальского приближения к поэзии, даже с учётом, например, многолетнего максимального усердия в постижении ценностей поэзии,
если в человеке отсутствует жажда поиска иного мироздания, без выживания, без «еле-еле душа в теле», без «счастья на чужом горе» и «бог терпел и нам велел», без «каждый пишет, как он слышит» и «на вкус и цвет товарища нет». Нет жажды — нет глотка, а если и глоток, то не впрок.

Все, кто идут в поэзию с надеждой высказать или вычитать вариации «душевного разговора в рифму, или без рифмы, в столбик или на манер прозы» о том, как продолжать жить человеческую жизнь, обращаются не по адресу, и ничего, кроме отрывочной спутанности сознания, ничего, кроме скуки и перегрева мозга от знакомства с поэзией на все времена — не получат. Все «ценности» поэзии превратятся в «тыкву», как только стрелки на часах жизни пробьют «двенадцать пополуночи» состарившейся молодости или молодящейся старости плотской души, и «хрустальная туфелька» окажется не по размеру, как записным романтикам, так и функционерам «министерства эксплуатации душевности».

Дверь в поэзию — настежь. Но «посторонним вход — воспрещён»!















ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ